В таких условиях, как противно и в то же время горько читать торжественные резолюции и обращения к «борцам революции, томящимся в буржуазных тюрьмах» от имени русского «Общества бывших политических каторжан», принятые на торжественном заседании общества 12 марта 1923 г. под председательством «коммунистов» Теодоровича, Виленского-Сибирякова и Краморова. В них выражалась уверенность, что «близко время, когда под напором революционного пролетариата распахнутся двери тюрем и казематов, в которых буржуазия держит своих классовых врагов». Общество создает международную организацию революционного «Красного Креста» для помощи узникам капитала», которая будет продолжаться до тех пор, пока «двери тюрем не откроются во всем мире», как это было 6 лет назад в России. Противно – потому что невыносимо это лицемерие. Больно – так как к этому лицемерию оказываются причастными люди, к которым испытывал всегда глубочайшее уважение и подчас сердечную любовь…

377

«На Советской каторге». Письмо с Соловков. «Соц. Вест.», 8 марта 1924 г.

378

«Руль», 13 февраля 1924 г.

8. «Краса и гордость»

стекается и бродит в тюльерийском дворне»

«Чрезвычайная Комиссия – краса и гордость коммунистической партии» – сказал однажды Зиновьев. Всякие оценки субъективны, и нам кажется, что более прав Лацис, констатировавший, что «чрезвычайка это лучшее, что наши советские органы могут дать». С нашей точки зрения это приговор всему большевистскому режиму.

Бесспорно, те цинические формы самого безудержного произвола и насилия, в которые вылилась повсеместно на практике деятельность Чрезвычайных Комиссий, в значительной степени объясняется личным составом работающего в них персонала. Никаким политическим фанатизмом нельзя объяснить то, что мы могли прочитать на предшествующих страницах. Только маньяки и садисты по природе, только отверженные жизнью общественные элементы, привлеченные алчностью и возможностью властвования, могли идти и творить свое кровавое дело в таких размерах. Я думаю, что и здоровая психика должна была надорваться в удручающей атмосфере кровавых оргий, ареной которых была Россия за истекшие пять лет.

Для психолога, да и для историка, представляет, конечно, исключительный интерес изучение этих типов чекистов и чекисток, которые дала нам жизнь. Все эти Яковлевы, Стасовы, Самойловы, Островские и др. – идейные коммунисты и коммунистки, облекшиеся в чекистские тоги³⁷⁹, пожалуй, представляют собой еще недостаточно изученную страницу общественной психологии и общественной патологии. Но эти вопросы не входят пока в сферу нашего, скорее статистического изложения. Только садист, творя свое кровавое дело, может услаждаться еще этой кровью и воспевать ее в стихах, как сделал это автор тифлисского прославленного ныне навеки сборника «Улыбка Чека». Для него

Чувствительность и жестокость так часто сопряжены друг с другом. И Эйдук-поэт, склонный к лирической сентиментальности, может во имя «революционного дела» собственноручно убивать людей…

Особую главу из истории общественной патологии могли бы составить характеристики другого типа чекистов, вышедших из кругов аристократии и буржуазии. И такие есть. Но, может быть, о них еще преждевременно говорить, так как ошибки здесь могут быть роковыми.

Несомненно только то, что Чрезвычайные Комиссии неизбежно должны были пропитаться с первых дней своего существования преступными, просто-напросто уголовными элементами.