Читаем Красный сфинкс полностью

Вот и все, что было написано, по крайней мере явно, на этом листке.

Молодой человек вернул его Марии Медичи со знаками глубочайшего уважения.

— Теперь, — сказала королева-мать, — нам остается лишь поблагодарить нашего юного и умелого вестника за его ловкость и преданность, а также пообещать, что, если наши планы исполнятся, его судьба будет неотделима от нашей.

— Тысячу благодарностей за добрые намерения вашего величества; но когда преданность начинает питать надежду на вознаграждение, это уже не преданность, а расчет или честолюбие. Того, что я имею, достаточно для моих потребностей, и все, чего бы мне хотелось, — немного личной славы, чтобы оправдать ею славу моего происхождения.

— Да будет так, — сказала Мария Медичи, в то время как ее невестка протянула графу де Море руку для поцелуя. — Все это не ваша забота: мы вам обязаны, мы этим и займемся. Гастон, проводите вашего брата. Уже пробило полночь, и он не сможет выйти из Лувра ни по одной лестнице кроме вашей.

Граф вздохнул и в последний раз огляделся. Он надеялся, что его будет и на обратном пути сопровождать то же милое существо, но, к великому сожалению, от этой надежды пришлось отказаться.

Он поклонился обеим королевам и с удрученным видом последовал за герцогом Орлеанским.

Гастон провел его в свои апартаменты и открыл дверь на потайную лестницу.

— А сейчас, брат мой, — сказал он, — примите еще раз мою благодарность и будьте уверены в искренней моей признательности.

Граф поклонился.

— Должен я назвать какой-нибудь пароль, — спросил он, — или обменяться каким-то условным знаком?

— Нет. Постучите в окошечко привратника и скажите: «Свита монсеньера герцога Орлеанского, ночное дежурство» — и вас выпустят.

Граф бросил последний взгляд кругом, послал нежнейший вздох своей незнакомке, спустился на два этажа, постучал в окошечко привратника, произнес заветные слова и беспрепятственно вышел во двор. Затем, поскольку пароль нужен был только для входа в Лувр, но не для выхода из него, граф прошел по подъемному мосту и через мгновение оказался на углу улиц Фоссе-Сен-Жермен и Пули, где нашел своего пажа и свою лошадь, вернее, пажа и лошадь герцога де Монморанси.

— Ах, — пробормотал он, всовывая ногу в стремя, — держу пари, что ей нет восемнадцати и что она восхитительно хороша. Черт возьми, пожалуй, я стану участником заговора против кардинала, поскольку это для меня единственная возможность вновь увидеть ее.

Тем временем Гастон Орлеанский, убедившись, что граф де Море благополучно миновал калитку, ведущую во двор, вернулся в свои апартаменты, заперся в спальне, задернул занавески, чтобы обезопасить себя от любого нескромного взгляда, и, вынув из кармана письмо своей сестры Кристины, дрожащей рукой стал греть его над пламенем свечи.

И вот в промежутках между строками, написанными обычными чернилами, под влиянием тепла стали проступать другие строки, начертанные тою же рукой, но первоначально бесцветными симпатическими чернилами; однако постепенно они становились густо-желтыми, даже красноватыми.

Вот что говорилось в этих вновь появившихся строчках:

— О, — прошептал Гастон, — будь спокойна, милая сестрица, я за этим прослежу.

И, открыв секретер, он запер письмо в потайной ящик.

Что касается королевы-матери, то, как только герцог Орлеанский вышел, она простилась с невесткой, вернулась в свои апартаменты, велела раздеть себя, облачилась в ночную одежду и отпустила служанок.

Оставшись одна, она дернула ручку звонка, спрятанную в складках ткани.

Через несколько секунд в ответ на этот звонок из двери, незаметной в обивке стены, появился человек лет сорока пяти — пятидесяти, с резкими чертами желтого лица, черноволосый, с черными бровями и черными усами.