Читаем Красный Ярда полностью

— Братья! — обратился к залу Черный. — Вы слышали, как обвиняемый оценивает свое сочинение. Его фельетон — пасквиль. Гашек оскорбляет честь всеми уважаемых руководителей — братьев Халупы, Патейдла, Куделы, Шебы, Павлу, Фишера. Он собирается показать и других братьев в таком же неприглядном свете. Гашек заслуживает строгого гражданского, общественного, политического и морального осуждения. Автору фельетона чуждо чувство любви к родине, к руководству нашим движением, к нашему войску, к дисциплине. Суд предлагает обвиняемому до вынесения приговора публично отречься от фельетона и подписать текст извинения для нашей печати.

— Если я не отрекусь, судьи сожгут меня на костре? — ответил Гашек вопросом на вопрос.

Намек на казнь Яна Гуса развеселил немногих. Гашек понял, что лучше не дразнить собак:

— Я согласен публично извиниться перед обиженными мною братьями.

Черный сказал:

— Пана Гашека мы неплохо знали еще в мирное время. За эти годы он нисколько не изменился и ради денег пойдет на что угодно.

— Я не получил за фельетон ни копейки! — выкрикнул Гашек и тут же осекся, потому что его оправдания только подливали масла в огонь.

— Пан Гашек — бесхарактерный человек, — спокойно, словно об отсутствующем, продолжал говорить Черный. — Он должен подписать отречение. Правда, никто не может гарантировать, что, подписав его сегодня, он не отречется от него завтра. Но мы примем меры: его отречение будет опубликовано в «Чехословане», «Чехословаке» и в «Слованском вестнике».

Судья прочел текст отречения и намекнул, что, подписав его, обвиняемый избегнет строгого наказания.

Обиды чешских пиквикистов мало трогали Гашека. До последней минуты он верил, что сумеет выкрутиться. Мысль о том, что новые вожди Одбочки в своей злобе могут поступить почище австрийских властей, заставила его трезво взглянуть на происходящее. В самом деле, для Австрии он — государственный изменник, солдат, нарушивший присягу, «предавший государя императора»; Чехия пока еще под властью Австрии; здесь, в России, он — чужестранец, которому не на что и не на кого опереться. Руководители Одбочки легко могли обвинить его в предательстве — измене чешским интересам, в покушении на авторитет чешских национальных вождей — и поступить с ним как угодно. Гашек, казалось ему, выбрал наименьшее зло.

— Я согласен отречься от своего фельетона, — сказал он, — но прошу заменить последнюю фразу. Там говорится, что я искренне сожалею о совершенном и отбываю на фронт. Я не отбываю на фронт, а нахожусь на нем. Пребывание на фронте не может быть наказанием — ведь я сам, добровольно, безоговорочно вступил в дружину.

— Верно! Фронт — не наказание для патриота-добровольца! — закричали братья. Их крики обрадовали Гашека: оговорка насчет последней фразы настроила солдат в его пользу.

Судьи, не споря с ним, удалились и через несколько минут вернулись с готовым приговором:

— Вольноопределяющийся Ярослав Гашек за клевету на руководство Одбочки и публичное оскорбление братьев Халупы, Павлу, Патейдла, Куделы, Шебы, Папоушека и Фишера осуждается на семь дней тюремного заключения при Первом пехотном полку имени Яна Гуса, — объявил председатель. — Кроме того, в печати должно быть опубликовано открытое извинение обвиняемого. Суд предупреждает вольноопределяющегося Гашека, что в случае публикации нового подобного фельетона к нему будет применено более строгое наказание.

Братья зашумели. Одни одобряли решение суда, другие были недовольны. Под этот шум часовые увели Гашека в полковую тюрьму.

Все газеты, кроме петроградского «Чехослована», напечатали извинение Гашека без его поправки. Богдан Павлу ничего не напечатал — хитрый редактор «Чехослована» не хотел прославиться как герой фельетона. Зато надсаживался писатель Йозеф Копта — обвинив Гашека в дурном вкусе, нечестности и страсти к наживе, он придумал и сумму гонорара — 200 рублей. Солдатский юмористический журнальчик откликнулся на ремчицкое судилище нескладными виршами:

Лишь один еженедельник «Революция» оказался выше этой мышиной возни. Он продолжал считать фельетон шедевром политической сатиры и горько упрекнул писателя: «Своим отречением он предал нас и совершил политическое самоубийство!»