Читаем Красные ворота полностью

— Зато дети других родителей стали интеллигентней, — улыбнулся Михаил Михайлович. — Культурная революция делалась не для нас, для народа.

— Да идите вы, — отмахнулась она. — А мы кто? Разве не народ?

— Увы. В том-то и беда, — продолжал, улыбаясь, Михаил Михайлович.

— Когда-то интеллигенцию считали мозгом нации, — вставила соседка.

— Тоже — увы, — повернулся к ней Михаил Михайлович. — По этому поводу были и другие высказывания.

— Бросьте спорить, — остановила их Наташа. — Мы пришли на день рождения.

— Погоди, Наташа… Какие же, интересно, были высказывания? — спросила Антонина Борисовна.

— Наташа права, мы не на дискуссию пришли. К тому же давно миновало время бесконечных споров о судьбах русской интеллигенции… Еще и Ильф и Петров…

— Мне плевать на ваших Ильфов и Петровых! — с присущим ей темпераментом воскликнула Наташина тетка. — И почему миновало время? По-моему, это вечная тема — народ и интеллигенция.

— Это уже анахронизм, дорогая Антонина Борисовна. Думаю, нашим молодым людям это совсем неинтересно. Не так ли, Алексей?

— Алексей, разумеется, скажет, что ему очень интересно, — не дала ответить Коншину Наташа. — Ему страшно хочется казаться умным.

— Да, мне интересно, — сказал он спокойно, угадав причину Наташиного раздражения, — значит, она звонила ему тогда, попав на Асю.

— Что бы ни говорили про нашу русскую интеллигенцию и дворянство, но это они создали нетленные духовные ценности, — продолжала Антонина Борисовна. — У той же Ахматовой есть чудесные и очень патриотические стихи, написанные в войну. И как можно…

— Да, написаны, — перебил ее Михаил Михайлович, — но вы, Антонина Борисовна, поймите, — остатки разбитого революцией класса не могут быть абсолютно верны разбившему их народу. Для них всегда прошлое останется самым лучшим, что было в жизни…

— Господи, какую галиматью вы порете! А вы? А я? Ведь мы тоже «осколки» разбитого вдребезги!

— Что касается меня, вы знаете, я принял революцию сразу и безоговорочно. Но нам известно и то, кем был Гумилев и за что наказан. А Ахматова — его жена. Как может она относиться к власти, покаравшей ее мужа?

— Но вы же относитесь к ней прекрасно, а вас тоже… — тут Антонина Борисовна осеклась, пробормотав: — Простите…

Михаил Михайлович перестал улыбаться, изменился в лице, но быстро овладел собой и, закурив, продолжил:

— Так вот насчет патриотизма, Алексей…

Но соседка не дала ему досказать. С насмешливой улыбкой она уронила:

— Браво, Михаил Михайлович, очень мило. По-вашему, выходит, нам вообще нельзя доверять, если для нас самое лучшее было в прошлом?

— Не надо передергивать…

— Передергиваю не я, а вы, Михаил Михайлович. Вы и вам подобные.

— Интересно, кого вы имеете в виду? — усмехнулся он.

— Таких очень много. К сожалению, — сказала соседка и отвернулась.

Разговор погас… Воспользовавшись паузой, Наташа сказала, что, наверно, хватит, никому это не интересно, и предложила тост за здоровье тетки. Пока закусывали, Коншин оглядывал большую, но беспорядочно заставленную старой мебелью комнату, довольно-таки захламленную. По всем углам свернутые рулонами трафареты для раскрашивания ковров, чем занималась Антонина Борисовна, работая в какой-то артели. Стоял запах масляной краски, а сами тюбики валялись не только на ломберном столике, но и на буфете и на стульях. Эта работа спасла, как она говорила, ее в войну, да и сейчас приносила, видимо, какой-то заработок.

Чтоб объяснить Наташе присутствие в его квартире «знакомой», Коншин стал рассказывать об Асе. Наташа слушала равнодушно, Антонина Борисовна с ее обычными всплесками, а Михаил Михайлович внимательно и вроде бы с интересом.

— Ну и чем вы возмущены? — спросил он, когда Коншин закончил рассказ. — Сколько можно мытарить девчонку, которой и так досталось сполна? Плен навсегда останется темным пятном в биографии каждого, кто там побывал. Нет же никаких гарантий, что этих людей не завербовали фашисты.

— Помилуйте, она же крестьянская девочка, комсомолка, пошла добровольно, столько сделала! — взорвалась Наташина тетка. — Я поражаюсь, интеллигентный человек и такой ортодокс!

— Ортодокс? Нет, Тонечка, здесь что-то другое, — вставила соседка с той же усмешкой.

— Да, другое. Существует логика классовой борьбы. От нее никуда не денешься. К сожалению, вы все в этом не разбираетесь…

— И не хочу! И не буду разбираться! — оборвала его Наташина тетка. — У людей есть сердце. Только ему надо верить, а не какой-то там логике.

— Поступок Алексея — тому доказательство, — странно улыбаясь, заявила Наташа. — Он поверил сердцу и, видимо, премило провел время с бывшей разведчицей. Не так ли? — посмотрела она на него.

— Очевидно, если она оказалась недурненькой, — поддержал Наташу Михаил Михайлович со смешком.

— Будь она другой, вряд ли пригласил бы в дом, — довольно натянуто рассмеялась она.

— Не слушайте их, Алеша. Они все опошлили, — заступилась Антонина Борисовна. — По-моему, вы совсем не бабник.

— Тетя Тоня, откуда у тебя такое знание мужчин? По-моему, кроме дяди Жоржа, ты никого не знала.

— Не воображай, что мужчины сложные существа. Достаточно узнать хорошенько одного…