Читаем Красные ворота полностью

К магазину шли молча… Гоша все так же часто затягивался папиросой, какой уже по счету, и Володька понял, что рассказала Надюха про него и Гошка переживает. Неожиданно Гоша остановился.

— Значит, так, командир. С Надюхой больше ни-ни. Что было, то было, но все. Понял? — Гошка в упор взглянул на Володьку.

— Конечно, Гоша… Случайно у нас было, по пьянке… — смутился Володька.

— Случайно не случайно, а поминала она тебя часто, все уши прогудела. Так что слово, командир?

— Слово, — подтвердил Володька и протянул ему руку.

В магазине Гоша легко и небрежно выложил двести рублей за бутылку водки, столько же за закуску и за ослепительно белый батон. Володька с некоторым удивлением смотрел, как просто выкладывал Гоша купюры, суммой больше половины материнской зарплаты. На обратном пути тот посвятил его в «дело», которое проворачивал вместе с Надюхой. Оно было простым. Демобилизованным, командированным и прочему дорожному люду выдавались талоны на продукты. Они имели определенный срок действия, просроченные были уже простой бумажкой, которую можно выкинуть. Вот эти-то талоны и скупал Гоша за бесценок, обменивал на махру или вообще выпрашивал. Надюха же отоваривала их задним числом. Буханка черняшки на рынке стоила двести, за полтораста отрывали с руками, и таких буханочек у Гоши выходило в день около десятка.

— Вот видишь, командир, никакого мошенства, даже ловкости рук не треба. И никакого обмана. И никто не внакладе, потому как не просрочь талон солдат, он эту буханочку съел бы… Кумекаешь?

— Да.

— Талоны будем вместе раздобывать, — как решенное заявил Гошка, а когда заметил колебание на Володькиной лице, добавил уверенно: — Голодуешь же сейчас.

— Почти.

— Сколько пенсии положили?

— Триста пятьдесят…

— Гроши!

— В институте стипендию дадут, рублей двести.

— Все это не деньги, командир, по нынешним временам. Мусор! — резанул рукой Гошка. — Ну, решили?

— Не знаю пока… Противно все это, — промямлил Володька.

— А лапу сосать не противно?! Ты, лейтенант, это фрайерство брось! Четыре года под смертью ходили. Расею, можно сказать, своей кровушкой спасли! И голодовать после этого! Нет уж… — горячился Гошка.

— Так все сейчас неважно живут, Гошка, — сказал Володька.

— Нет, не все! В коммерческом народа сколько? Некоторые гады разбогатели, пока мы с тобой жизни ложили, кровью заливались. Не хочу к старому возвращаться, а то бы копнул кой-кого. Видал же, осетрину берут, балычок, икру… А мы что с тобой на передке лопали? Пшенку-жидню! Помнишь, как я перед каждым поиском пятак бросал — орел — решка?

— Зачем, кстати? — спросил Володька.

— Мы, урки, в приметы верим. Три орла выходило — иду в дело спокойно… Да сам знаешь, мандража никогда не давал. А в тот раз три решки, ну и схлопотал две пульки… — Гошка призадумался, вспомнив, видать, безнадежные глаза склонившихся над ним врачей. — Не жил я, Володька… Не жил… Многое мы не добрали в жизни, так хоть теперь… — мечтательно закончил он.

Когда они подошли к продпункту, окошечко было уже закрыто. Гоша постучал в дверь, Надюха открыла, сказала: «Сейчас я…» — и вскоре вышла в нарядном платьице, подкрашенная, взяла их обоих под руки, и тронулись они к Домниковке.

Во дворе памятного Володьке дома сидел Егорыч и смолил самокрутку. Постарел он здорово за эти годы, лицо покрылось сеткой мелких морщинок, пробилась и седина в волосах. Узнав сразу Володьку, пустил слезу, запричитал:

— Живой, браток, живой. Уж и не чаял тебя увидеть, раз ты под этот проклятый Ржев подался. Совсем не чаял. Знаешь, полюбил я тебя, склеились мы как-то за твой отпуск… Помнишь, как пивко в автомате попивали?

— Помню, Егорыч, помню, — что-то сдавило Володькино горло.

— Ко мне пойдем, Николай Егорыч, — пригласила Надюха.

И стали они подниматься по деревянной полупрогнившей лестнице, и всколыхнули Володьку воспоминания о лете сорок второго, об уходе Юльки, о встрече с Тоней, в общем, о всех тех днях его отпуска.

— А я с «Калибра» ушла, — сказала Надюха. — Заболела сильно, истощение нервной системы, в больницу угодила, а оттуда с бумагой вышла — только на легкую работу годна. Вот на этот продпункт и устроилась. Вернее, устроили меня по знакомству. Подружка там работала. Ну и жизнь совсем другая стала.

Володька посмотрел на нее — поправилась, похорошела… А он хорошо помнил ее вдавленный живот и острые бедра…

— Вот уже месяц, как с Гошей познакомилась… Хороший он парень, лейтенантик?

— Лучший разведчик был, — ответил Володька.

— Разведчик разведчиком, а человек-то хороший? — спросила Надюха, будто Гоши и не было в комнате.

— Сама разберешься, — засмеялся Володька.

— Я ей все рассказал, командир… И что завязал, знает, — сказал Гоша.

— А я вот не завязал, Володька, — дрогнув голосом, горько произнес Егорыч. — Выпиваю… Сдал я, наверное, за эти годки?

— Да ничего, Егорыч, — ободрил его Володька.

— Рука сохнет. Видишь? На поправку надежды уже никакой… В сторожах работаю. Сутки отдежурил, двое гуляю. В общем-то ничего, голодновато, правда, ну так у всех такая житуха. — Егорыч глядел, как накрывает Надюха стол, как выставила бутылку, и ее блеск отразился в его глазах.