Читаем Красные ворота полностью

Больше о таком и не говорили. Михаил Михайлович спросил, читал ли Коншин об обсуждении проекта первого советского небоскреба на Дорогомиловской набережной. Коншин не читал, но слышал от кого-то.

— Вы слышали, а мне удалось видеть этот проект. Очень интересное здание. Мордвинов ввел элементы готики, они будут сочетаться с Кремлем… Вот видите, через три года после тяжелой, изнурительной войны такие грандиозные проекты. Это о многом говорит. Понимаете ли, дорогой, надо глядеть на все шире, что ли, в самую суть, в главное… А остальное… — он небрежно махнул рукой.

27

Сырыми крупными хлопьями шел снег… Большими мутными шарами расплывались фонари на Садовой. И в снежном дыму опять померещились Коншину Красные ворота, будто стоят они впереди целы-целехоньки, поражая и давя своей кажущейся огромностью.

Наташу он увидел еще издалека, угадав по меховой шубке, но шла она не одна. Рядом с ней шагал высокий морской офицер, видимо сослуживец, она же работала переводчицей в учреждении Морского Флота. Коншин отошел к подъезду, еще не решив, остановить ли Наташу или пропустить, раз она не одна. Но она, проходя мимо подъезда, заметила его и, поколебавшись секунду, приостановилась. Коншин шагнул к ней и поздоровался. Офицер посмотрел на Коншина, потом на Наташу и стал прощаться. Деликатный, видать, был человек.

— Добрый вечер, Наташа, — повторил он.

— Здравствуйте, Алексей, — почему-то теплее обычного сказала она.

— Можно проводить вас? Сегодня мне обязательно нужно побыть с вами хоть немного.

— С чего это вдруг?

— Я показал свои работы Михаил Михайловичу, ну и… сильно засомневался в своем призвании.

— Это что-то новое. Мне казалось, вы уверены в своей гениальности.

— Какая к черту гениальность! Неужто вам так казалось?

— Вы всегда хвастаетесь.

— Разве? Это, наверно, как раз от неуверенности. И от желания произвести на вас впечатление.

— И производите. Только не лучшее. И слишком много говорите о себе, все я, я и я.

— Я как-то не замечал этого за собой.

— Со стороны виднее.

— Видите ли, Наташа, мне всегда довольно легко все давалось. Ну, и дома и в школе твердили — способный, талантливый, хотя учился плохо. Я полагал, стоит мне лишь захотеть серьезно, и все у меня получится. И вот сейчас есть и хотенье и упорство, а результатов никаких. Выходит, нет таланта. Или упущено время из-за войны. Не знаю. Вот такие пироги…

— А может, это хорошо?

— Что нет таланта? — кисло улыбнулся он.

— Что засомневались. Такой вы, наверно, лучше.

— Уж не знаю… Знаю лишь, плохо мне сейчас. Очень плохо. Как никогда в жизни. Не считая войны, конечно.

— Захотели поплакаться в жилетку? Что ж, давайте, а я вам посочувствую, — сказала она не то с иронией, не то серьезно.

— Спасибо…

Какое-то время шли молча… На Басманной, за церковью стояла «деревяшка». Коншин приостановился.

— Самое время, наверно, хлопнуть сейчас стаканчик, — он вопросительно поглядел на Наташу.

— Надеетесь, после этого прорежется талант? — брезгливо поморщилась она.

Они пошли дальше. Через несколько шагов Коншин сказал:

— Удивительно, но вы оказались правы, Наташа. Я перечел письма того фронтового товарища, о которых говорил. Они — вранье. Вот так-то…

— Ну и что вы будете делать? — в ее голосе он почувствовал напряженность. А может, показалось.

— Ничего. Я даже не смог написать Гале письмо.

— Я говорила, вам хотелось поверить…

— Наверное…

— Ну а пишет ли вам та вокзальная девица, представившаяся разведчицей, которую вы привели в дом? — равнодушно спросила она.

— Здесь вы не правы. Она действительно была разведчицей.

Дошли до Наташиного дома, остановились около парадного. Коншин уже приготовился прощаться, как она неожиданно пригласила его зайти, попить чайку.

— Не помешаю вашим родителям? — спросил неуверенно он.

— Папа придет поздно, ну и у меня же отдельная комната.

Поначалу пили чай одни, Наташа хозяйничала, и Коншину было хорошо с нею, так хорошо, что призабылись на время и разговор с Михаил Михайловичем, после которого ходил он сам не свой целую неделю, и письма Леньки Нахаева, открывшие ему глаза на свою вину перед Галей. Сейчас не думалось обо всем этом. Сейчас сидел он с Наташей, которая сегодня добра к нему, а значит, есть у него кое-что в жизни.

Часа через полтора пришла с работы Наташина мать, и Наташа позвала ее посидеть с ними, выпить чашку чая. Коншина в восторг это не привело, так как при редких встречах Наташина мать была прохладна и посматривала на него как-то подозрительно. После разных малозначащих разговоров Наташина мать начала об искусстве, а потом и о профессии художника:

— По-моему, это довольно ненадежная профессия. Сужу по сестре, она окончила Строгановку, но всю жизнь перебивается случайными заработками.

— Не знаю… Я только начинаю работать, но у меня уже есть договор на большую работу, которая меня обеспечит почти на год.

— Но ведь это тоже случайная работа. Сегодня есть, завтра нет, — выразила сомнения Наташина мать.

— Надеюсь, у меня будет расширяться круг издательств. Не будет работы в одном, будет в другом, — стараясь придать солидность и уверенность своему голосу, ответил он.