Читаем Красные цепи полностью

В последний момент Гронский успел ухватиться за рукоятку ножа, вбитого в крышу, а другой рукой прижать к себе Алину и откинуться как можно дальше назад, уклоняясь от языков огня, которые рвались из каменного жерла двора, словно из недр вулкана. Алина судорожно вцепилась в Гронского, пряча лицо у него на груди, и ей скорее показалось, чем она услышала на самом деле, что сквозь рев пламени звучит, постепенно затихая, нечеловеческий душераздирающий вой…

Очнулась Алина уже наверху. Кругом летали крупные черные хлопья сажи, поднимаясь к ясному холодному небу, и оседали обратно, словно отвергнутые падшие души. Из квадратного чердачного люка густыми клубами валил дым. Где-то вдалеке завывали мертвыми голосами сирены пожарных машин.

Гронский протянул ей руку, помогая подняться. Она встала, с трудом приходя в себя и морщась от боли в подвернутой так неловко лодыжке.

— Пожалуй, самое время отсюда уйти, — сказал он. — Если, конечно, у тебя нет больше здесь никаких дел.

Алина посмотрела на Гронского, на покрытые волнами прогнувшегося металла крыши, трещины в стенах, на летящую из каменного провала сажу и на затянутый дымом вход на чердак.

— И как мы уйдем?

— Не беспокойся. Я знаю другую дорогу.

Он взял ее за руку и повел по заснеженным крышам.

Сообщение о пожаре в квартире номер 22 поступило на пульт пожарной охраны в 3.45 утра, но первые расчеты прибыли только минут через тридцать. Позже пожарные и спасатели и сами не могли объяснить себе причину такой необычно долгой задержки: им как будто пришлось преодолевать состояние странного оцепенения, среднего между сном и бодрствованием. Довольно много времени потребовалось и для того, чтобы добраться до места возгорания через запутанный лабиринт дворов, протянуть шланги к немногим работающим гидрантам на улице, так что, когда пожарные команды наконец приступили к тушению, весь дом был объят гудящим неистовым пламенем, которое уже протягивало жадные хищные пальцы к соседним зданиям. Следом за пожарными приехали кареты «скорой помощи», автомобили полиции и бойцы МЧС, которых вызвали перепуганные жильцы других домов, наперебой кричавшие в телефонные трубки о страшном взрыве, сотрясшем квартал. В тесном дворе у горящего дома столпились его бледные жители, похожие на вытащенных из воды обитателей морских глубин, в наспех наброшенных поверх пижам и ночных рубашек пальто, сжимая в руках те из своих жалких пожитков, которые им удалось спасти. Среди них суетились пожарные, спасатели, врачи, полицейские и несколько человек в черных комбинезонах и бронежилетах, выскочивших из дверей черного хода за несколько минут до того, как огонь охватил весь дом. Грузный мужчина в байкерской кожаной куртке с трудом удерживал высокую женщину с короткими черными волосами, которая рвалась обратно в полыхающий пламень так, как будто там осталось нечто более ценное, чем ее жизнь.

Десятки брандспойтов сражались с пожаром, обрушивая в пламя тонны воды, и в конце концов старые и прогнившие деревянные перекрытия дома не выдержали напора двух стихий: шесть этажей пылающих обломков, балок, стропил и горящего скарба с треском рухнули разом вниз до самого подвала, погребая под собой подземелье, разложившиеся мертвые тела, недвижную нежить и капище Некроманта. Как слезы, брызнули вылетевшие стекла, из черных окон повалил дым и густые облака серой пыли, как будто недобрые души спасались бегством от разъяренного пламени. Остатки грязных стен и обшарпанных лестниц с грохотом сложились внутрь, и от дома остался лишь остов с пустыми глазницами оконных проемов, подсвеченных багровым пламенем, словно глаза жуткой каменной маски, надетой на пустоту…

Иван Каин стоял неподвижно, со спокойным достоинством глядя в огонь, уничтожающий его полотна. У него на груди рыдал и бился доктор Зельц, захлебываясь слезами и повторяя раз за разом одно и то же:

— Она погибла! Погибла! Моя любовь! Она погибла, сгорела! Моя любовь…

Каин одной рукой обнимал его за плечи, а другой держал накрытую простыней картину, последнее свое творение, написанное прошлым вечером. Порыв ветра откинул на мгновение простыню, открыв тем, кто желал бы это увидеть, исполненное ярости и ужаса лицо Якова Самуиловича Роговера, пенсионера и библиографа, исчезающее в языках клубящегося адского пламени.

Холодное небо было спокойным и чистым. Бледное солнце светило неярко, ровно, устало дожидаясь конца короткого дня. Деревья далекого парка на другом берегу, тягучие серые воды реки, дома и сам воздух застыли в прозрачном молчании, чувствуя морозное дыхание близкого зимнего сна. Угасающий свет тихо лился в окно и ложился на стены и пол желтоватыми длинными клиньями.

— Сегодня еще троих привезли, — сказала Алина.

Она сделала глоток зеленого чая и взглянула на Гронского. Синяки и ссадины на бледном лице превратились в смутные тени. Под белой рубашкой просвечивали повязки на груди и левой руке. Алина машинально прикоснулась кончиками пальцев к своей щеке: три длинные царапины уже давно перестали болеть и кровоточить, превратившись в розовые отметины на светлой коже.