Читаем Красные плащи полностью

— Я побывал в горном Эпире; едва не уничтоженный снежной бурей, перевалил величественный в одеянии своих скалистых отрогов Пинд, и попал в благодатные равнины Фессалии. Долго оставался я в городах орошаемой Пенеем Темпейской долины, особенно Лариссе. Обучал детей, наставлял молодёжь, дискутировал с местными философами. Остался бы там и дальше, но учёные мужи, отчаявшись одолеть меня в диспутах, прибегли к обычному для низких людей способу — навлекли на меня гнев тирана Ясона. Я осуждал его стремление распространить свою власть на всю Фессалию.

— Ясон — добрый друг Пелопида, — вставил Эпаминонд.

— Пусть благородный Пелопид утешится тем, что его приятель — не худший из тиранов. Мне пришлось укрыться в Фарсале, приверженном Спарте. Но неприязнь фарсальских олигархов к Ясону ещё не делала их моими друзьями. Недолго занимался я там врачеванием. Добродетельнейший из граждан Фарсала, Полидамант (Эпаминонд кивнул: наслышан об этом достойном человеке), предупредил, что друзья Спарты точат на меня ножи. Узким Фермопильским проходом, где отвесные склоны гор нависают над морем, ушёл я в Локриду. Триста спартанцев[96], к счастью, не преградили мне путь, и я благополучно — если не считать того, что побывал в лапах разбойников, — прибыл в Навпакт.

— Как же ты освободился? Разбойники в тех местах очень жестоки.

— Главарь решил, что добыча я никудышная, расстроился и велел меня убить. Пришлось запорошить глаза малому, который вёл меня сбрасывать со скалы, порошком из злого индийского перца. Трубочка с этим зельем всегда зашита в складках моего хитона. Лёгкое дуновение в лицо — и даже Геракл надолго выйдет из строя! Так я и ушёл. В Навпакте мне дважды удалось помочь праведным сторонам выиграть судебные процессы. Вознаграждения хватило на путешествие в Сицилию. Около года жил в Сиракузах и чуть не стал приближённым тирана Дионисия. Пришлось бежать — на этот раз от милости повелителя — кстати, самого умного и просвещённого из всех встреченных мною. О, этот человек умеет извлекать пользу из науки!

— Чем же ты привлёк его внимание?

— Сущей безделицей. Дионисий время от времени устраивает соревнования баллистиариев, благодаря чему стены Сиракуз защищены лучшими метательными машинами в Элладе. Забавы ради я принял в нём участие и победил. Это была моя ошибка — тиран тут же предложил строить для него катапульты и баллисты. Но именно в те дни я пришёл к окончательному решению — никогда не создавать больше орудий войны и не делать ничего, что питало бы войну. Дионисий крайне неохотно, но всё же отпустил меня, рассудив, что насилием отпугнёт других учёных, стремящихся к его двору. Корабль доставил меня в Киллену, а оттуда через плодородные низменности Элиды, вдоль северных отрогов горных хребтов, отделяющих Ахайю от суровой Аркадии, через Истм пришёл я в Фивы.

Незамысловатый ужин подходил к концу.

— Достойно удивления, Зенон: ты, умеющий предсказать урожай по расположению звёзд, выразить в числах и линиях будущий храм, крепость или корабль, знакомый с тайнами вавилонских и египетских магов, странствуешь, зарабатывая на жизнь случайным делом в суде или врачеванием. Твоё же место — подле достойного просвещённого правителя или в совете демократического полиса[97]!

— Что ж удивительного? Вот ты, Эпаминонд, стал одним из самых влиятельных людей в Фивах. Но в этом большом и старом доме, жилище твоих предков, я вижу ту же скромную обстановку, что и много лет назад. И тех же двух немолодых слуг — их сил не хватает, чтобы наполнить жизнью эти гостеприимные стены, навести порядок в заросшем саду. Почему ты не окружил себя роскошью и богатством, Эпаминонд?

— Мне это не нужно.

— То государство слабо, где народ живёт в нищете, а начальники — в богатстве.

— Но признайся, далеко не все вожди демократии забывают о себе на службе государству?

— Ты прав. Кто-то ищет богатства, кто-то славы. Я служу отечеству не ради славы, не ради богатства, а из любви к родине и желания увидеть её на вершине почёта и могущества. В этом я вижу свой собственный успех.

— Иными словами, ты сам награждаешь себя — сознанием исполненного долга, границ которому не признаешь. А ведь это — особая форма честолюбия. Самая сильная. Не кажется ли тебе так?

— Вижу, ты готов побить любого софиста его же собственным оружием. Но если и так... что это? Упрёк в честолюбии?

— Прежде всего самому себе, ибо такой, какой ты желаешь видеть свою родину, я хочу видеть всю Элладу, более того, всю Ойкумену, где общее счастье складывается из счастья каждого человека.

И как же можно сделать счастливой всю Ойкумену?

— Через смягчение и улучшение нравов каждого человека. Это главное. Ответь мне, можно ли воспитать одного человека добродетельным и правдивым, способным сострадать другим и помогать им в беде?

— Отчего же нет?

— Следовательно, возможно воспитать и множество.

— Но сил человека не хватит на это!