Предательство, предательство, это все предательство! Я был не в силах пошевелиться. Я сидел в заднем ряду, и моей девушке было меня не видно, когда ее ввели в за л. Она села на скамью подсудимых и быстро и недвусмысленно улыбнулась Эвену Юлю. Этой улыбкой было сказано все, а я сидел, будто гвоздями прибитый к скамейке, и только смотрел и слушал, что происходит. И страдал. Предательская душонка! Эвен Юль ведь прекрасно знает, кто такая Сигне Алсакер – я сам рассказывал ему о ней. Но его не в чем винить – он думает, что Даниель Гюдесон умер. Но она! – она же поклялась сохранять верность, даже если Даниель умрет! Да, я повторю снова и снова: «Предательство!» А принц ни слова не сказал. Никто не сказал ни слова. Людей, которые жизнью рисковали за Норвегию, расстреливают в крепости Акерсхус. Эхо выстрелов слышится надо всем городом. А потом снова становится тихо. Даже тише, чем раньше. Будто ничего не произошло.

На прошлой неделе мне в письме сообщили, что мое дело рассматриваться не будет, что своими подвигами я целиком загладил свою вину перед родиной. Выходит, расправа с четырьмя безоружными гюдбрансдальскими крестьянами – это подвиг, которым я загладил то, что преступно защищал под Ленинградом свою родину! Я швырнул о стену табуретку, вошла хозяйка, и мне пришлось просить прощения. От этого можно с ума сойти.

По ночам я вижу во сне Хелену. Только ее. Нужно постараться забыть о ней. А принц ни слова не сказал. Мне кажется, это невозможно вынести.

Харри снова посмотрел на часы. Потом продолжил листать страницы, пока не наткнулся на знакомое название.

Эпизод 105

Ресторан «Шрёдер», 23 сентября 1948 года

…свое дело, и перспективы у него неплохие. Но сегодня случилось то, чего долго боялся.

Я сидел и читал газету, когда вдруг почувствовал, что кто-то стоит рядом с моим столиком и пристально смотрит на меня. Я поднял взгляд, и у меня кровь застыла от ужаса! Судя по виду, он был на мели. Грязная одежда, и осанка не та, что была раньше. Как будто он потерял что-то важное в жизни. Но я сразу узнал нашего командира, одноглазого Эдварда Мускена.

– Гюдбранн Юхансен, – сказал он. – А говорили, ты погиб. В Гамбурге.

Я не знал, что делать или говорить. Я знал только то, что человек, который сейчас сел напротив меня, может добиться, чтобы меня судили за измену родине, и – что было бы еще хуже – за убийство!