Читаем Красношейка полностью

Куста? Но ведь здесь, на изрытой бомбами земле, не было никакого куста. Нет, похоже, он там был, потому что другие выстрелили. Щелчок, выстрел, свист. Каждая пятая пуля летела, как светлячок, по параболе. След трассирующей пули. Пуля летела в темноту, но потом как будто уставала, потому что скорость быстро снижалась, и пуля мягко падала на землю. Так это, по крайней мере, выглядело. Гюдбранн подумал, что такими медленными пулями невозможно кого-нибудь убить.

– Ушел! – с досадой и ненавистью бросил кто-то. Синдре Фёуке. Его лицо почти сливалось с камуфлированной формой, узкие темные глаза вглядывались во мрак. Он был с отдаленного хутора, откуда-то из верховьев долины Гюдбрансдаль, по всей видимости, из темного уголка, куда редко заглядывало солнце, поскольку он был очень бледен. Гюдбранн не знал, почему Синдре пошел на фронт, но слышал, что его родители и оба брата состояли в партии «Национального объединения»[6], ходили по округе с повязкой на рукаве и доносили на тех, в ком подозревали «йоссингов»[7]. Даниель говаривал, что однажды они сами отведают кнута и натерпятся от доносчиков и всех, кто извлекает из войны выгоду.

– Ну уж нет, – ответил Даниель и прислонился щекой к прикладу винтовки. – Ни один большевистский дьявол не улизнет отсюда.

– Он знает, что мы его увидели, – сказал Синдре, – и залег в траншею.

– Ну уж нет, – повторил Даниель и прицелился.

Гюдбранн смотрел в эту серовато-белую тьму. Белый снег, белая камуфляжная форма, белые вспышки. Небо озарилось снова. По насту забегали тени. Гюдбранн снова посмотрел вверх. Красное и белое свечение над горизонтом сопровождалось далекими раскатами орудий. Ненатурально, как в кино, – если не считать тридцатиградусного мороза, и они были здесь одни, без надежды на подкрепление. Может, действительно на этот раз началось наступление?

– Ты слишком долго возишься, Гюдесон, он давно ушел. – Синдре сплюнул в снег.

– Ну уж нет, – повторял Даниель все тише и тише, все пытаясь прицелиться. И вскоре уже из его рта не выходило ни облачка пара.

Вдруг – громкий визжащий свист, крик: «Поберегись!» – и Гюдбранн упал на обмерзлое дно окопа, закрыв голову руками. Земля содрогнулась. Градом посыпались бурые, обледеневшие комья земли. Один из них ударился о шлем Гюдбранна и упал прямо перед его лицом. Он продолжал лежать и только когда решил, что все прошло, рискнул подняться. Было тихо, шел снег, его лицо мгновенно покрылось вуалью мягких снежинок. Говорят, никогда не слышишь ту гранату, от которой погибнешь, но Гюдбранн навидался достаточно, чтобы знать, что это не так. Вспышка озарила окоп, и он увидел бледные лица других солдат и их тени, которые в этом мятущемся свете будто ползли к нему по стенам окопа. Но где Даниель? Даниель!

– Даниель!

– Я его прихлопнул, – сказал Даниель, он все еще лежал на краю окопа.

Гюдбранн не верил собственным ушам.

– Что ты сказал?

Даниель сполз в окоп и отряхнул с себя снег и комья земли. Он широко осклабился.

– Чтобы ни одному русскому черту неповадно было стрелять по нашим. Я отомстил за Турмода, – и, чтобы не поскользнуться, уперся каблуками в край окопа.

– Ни хрена! – закричал Синдре. – Ни хрена ты не мог попасть в него, Гюдесон. Я видел, как русский исчез в той траншее.

Взгляд его маленьких глаз перебегал с одного товарища на другого, будто вопрошая, верят ли они в похвальбу Даниеля.

– Верно, – сказал Даниель. – Но через два часа рассвет, и он подумал, что ему пора вылезать оттуда.

– Вот именно, и он поторопился с этим, – поспешил сказать Гюдбранн. – И вылез с другой стороны. Так, Даниель?

– Так или не так, – ухмыльнулся Даниель. – Все равно я его пришиб.

Синдре зашипел:

– А сейчас ты захлопнешь свою болтливую пасть, Гюдесон.

Даниель пожал плечами, проверил зарядник и взял новую пригоршню патронов. Потом развернулся, вскинул винтовку на плечо, уперся носком сапога в обледенелую стену траншеи и в один прыжок вновь оказался на бруствере окопа.

– Подай мне свою лопату, Гюдбранн.

Даниель взял лопату и встал в полный рост. Его фигура в белой зимней униформе четко вырисовывалась на фоне черного неба и вспышки, которая, словно нимбом, окружила его голову.

«Как ангел», – подумал Гюдбранн.

– Эй, ты! Какого черта?! – закричал Эдвард Мускен, командир отделения, человек уравновешенный, что редко повышал голос на «стариков» вроде Даниеля, Синдре или Гюдбранна. Доставалось в основном новичкам, когда те делали ошибки. И его окрикам многие из них были обязаны жизнью. А сейчас Эдвард Мускен смотрел на Даниеля широко раскрытым единственным глазом, который он никогда не закрывал. Даже когда спал – Гюдбранн был этому свидетелем.

– Вернись в укрытие, Гюдесон! – крикнул командир.

Но Даниель только улыбнулся, и через мгновение его уже не было, и какую-то крошечную долю секунды был виден лишь пар его дыхания. Потом вспышка за горизонтом погасла, и снова стало темно.

– Гюдесон! – крикнул Эдвард и полез на бруствер. – Черт!

– Ты его видишь? – спросил Гюдбранн.

– Бежит к колее.

– Зачем этому придурку понадобилась лопата? – спросил Синдре и посмотрел на Гюдбранна.