Читаем Красношейка полностью

Сигне Юль ушла на кухню, а Харри стал изучать картины и фотографии на стенах. Над камином висел портрет мужчины в черной мантии. В прошлый раз Харри не обратил внимания на эту картину. Человек в мантии стоял в немного трагической позе, будто глядя на нечто далекое, невидимое художнику. Харри подошел к картине ближе. На маленькой медной табличке внизу рамы было написано: «Гл. врач Корнелиус Юль. 1885–1959».

– Это дедушка Эвена, – сказала Сигне Юль, входя в комнату с кофейным подносом.

– Ясно. У вас тут много портретов.

– Да. – Хозяйка поставила поднос на стол. – На рисунке рядом – дедушка Эвена по материнской линии, доктор Вернер Шуман. Он был одним из основателей Уллеволской больницы в тысяча восемьсот восемьдесят пятом.

– А это?

– Юнас Шуман. Главный врач Главного государственного госпиталя.

– А ваши родственники?

Сигне Юль с удивлением посмотрела на Харри:

– Простите?

– Где здесь портреты ваших родственников?

– Они… висят не здесь. Хотите сливок?

– Нет, спасибо.

Харри сел.

– Я бы хотел поговорить с вами о войне, – сказал он.

– Уф, не надо, – вырвалось у Сигне Юль.

– Понимаю, но это важно. Так вы согласны?

– Там посмотрим, – ответила она, разливая кофе в две чашки.

– В войну вы были медсестрой…

– Да, фельдшерицей. Предателем родины.

Харри посмотрел на нее. Глаза Сигне Юль спокойно глядели на него.

– Всего нас было человек четыреста. После войны нам всем дали по нескольку лет тюрьмы. Хотя Международный Красный Крест и просил норвежские власти прекратить уголовное преследование. Норвежский Красный Крест принес нам свои извинения только в девяностом. Отец Эвена – вон его портрет – благодаря своим связям добился, чтобы мне сократили срок – в том числе за то, что весной сорок пятого я помогла двум раненым из Сопротивления. И еще за то, что никогда не была членом Национального объединения. Вы хотели спросить еще о чем-то?

Харри сидел, уставившись в чашку. Он вдруг подумал, как спокойно живется в некоторых районах Осло.

– Меня интересует не столько ваша история, госпожа Юль. Вы помните норвежского легионера по имени Гюдбранн Юхансен?

Сигне Юль вздрогнула, и Харри понял, что попал в точку.

– Что именно вы хотите знать? – спросила Сигне Юль, пытаясь не показывать волнения.

– А ваш муж не рассказывал вам?

– Эвен никогда ничего мне не рассказывает.

– Хорошо. Я собираю информацию о тех норвежских легионерах, которые до отправления на фронт обучались в Зеннхайме.

– Зеннхайм, – шепотом повторила Сигне Юль. – Там был Даниель.

– Да, я знаю, что вы были помолвлены с Даниелем Гюдесоном. Мне рассказал об этом Синдре Фёуке.

– Кто это такой?

– Бывший легионер, а потом – участник Сопротивления, знакомый вашего мужа. Именно Фёуке посоветовал мне поговорить о Гюдбранне Юхансене с вами. Сам Фёуке дезертировал и не знает, что произошло с Гюдбранном после этого. Но другой легионер, Эдвард Мускен, рассказал мне о том, что в их окоп попала граната. Мускен не знает, что было дальше, но если Юхансен выжил, разумно предположить, что его отвезли в лазарет.

Сигне Юль чмокнула губами, к ней вразвалку подошел Бурре, и хозяйка провела рукой по его густой жесткой шерсти.

– Да, я помню Гюдбранна Юхансена, – сказала она. – Даниель о нем писал и в письмах из Зеннхайма, и в записках из лазарета. Они были очень разными. Думаю, Гюдбранн Юхансен стал чем-то вроде младшего брата для Даниеля. – Она улыбнулась. – Для Даниеля все вокруг становились «младшими братьями».

– Вам известно, что случилось с Гюдбранном?

– Как вы и сказали, его отвезли к нам в лазарет. Это было как раз перед тем, как их участок фронта перешел в руки русских. Отступление шло полным ходом. К нам на фронт не могли привозить медикаменты – по всем дорогам машины сплошным потоком двигались на запад. Юхансен был тяжело ранен, в том числе было осколочное ранение в бедро, прямо над коленом. У него началась гангрена стопы, и мы опасались, что ее придется ампутировать. Так что мы не стали дальше дожидаться подвоза медикаментов, а отправили его с основным потоком на запад. Последнее, что мне запомнилось, – как его везут в грузовике и его обросшее щетиной лицо выглядывает из-под одеяла. Грузовик буксовал по весенней грязи и только через час доехал до ближайшего поворота и скрылся из виду.

Бурре положил голову хозяйке на колени и смотрел на нее печальными глазами.

– И больше вы его не видели и ничего о нем не слышали?

Сигне Юль медленно поднесла фарфоровую чашку к губам, отпила немного и снова поставила чашку на стол. Ее рука дрожала – еле заметно.

– Несколько месяцев спустя я получила от него открытку, – ответила она. – Он писал, что у него остались кое-какие вещи Даниеля, в том числе русская форменная шапка, – что-то вроде трофея. Странно немножко – но на войне такое не редкость.

– Эта открытка, она у вас…

Сигне Юль покачала головой.

– Вы помните обратный адрес?

– Нет. Помню только, что, прочитав его, я подумала о чем-то зеленом и деревенском и решила, что у Гюдбранна все хорошо.

Харри встал.

– А как этот Фёуке обо мне узнал? – спросила Сигне Юль.

– Ну-у… – Харри даже не знал, как об этом рассказать, но хозяйка опередила его.