Читаем Красная каторга полностью

До 1928 года охрану на Соловках ведала воинская часть. Охранник был полным хозяином всего лагерного населения. В его воле было нудить заключенных работаю, сколько ему угодно. Часто работы обращались в истязания прямо таки не описуемые. Люди на руках истязателей-чекистов гибли как мухи. Прерогативой охранника являлось право на убийство заключенного, сославшись на любой пустяковый и при том всегда ложный повод. Например, попытка к побегу, разговор с охранником (таковой строго воспрещался, ибо мог служить сигналом к массовому нападению на охранника). О всяком убийстве составляется краткий акт соответственного содержания, подписываемый убийцею и его ближайшим начальником. Этот оправдательный документ нужен был только для исключения убитого из лагерных списков. По соловецким обычаям убийца имел право снять с трупа и присвоить себе любую вещь.

Поэтому, если у охранника загорались корыстные глаза на что либо в жалком имуществе заключенного, то последнего можно было уже считать пропавшим человеком, намеченным «в расход» в первую очередь. Не в редкость бывали случаи убийства за хорошие сапоги. Вообще охрана старого лагеря несла функции не охранные, но по преимуществу палаческие и хозяйственные. Всякие работы проводились через охрану. Охранник не столько охранял порученную ему партию заключенных, сколько старался сделать работу наиболее мучительной, а иногда бессмысленной. Образцом такой бессмысленной работы можно считать выдумку палача Вейса (Секирный изолятор), заставлявшего заключенных носить ведрами воду из одной проруби Савватьевского озера в другую.

В 1930 году это положение резко изменилось. Слухи о зверствах в Соловецком концлагере проникли в заграничную печать. Надо было их опровергнуть. Чекисты решили прибегнуть к своему обычному, испытанному и излюбленному способу защиты: сочинить провокацией показательный процесс и в зверствах обвинить не систему и не чекистов, а мелкую лагерную сошку, пребывающую на вторых ролях в лагерном аппарате и состоящую из заключенных.

Весной 1930 года в район Соловецких лагерей прибыла, якобы тайно, так называемая «комиссия Ворошилова», довольно многолюдная, но состоящая почти сплошь из чекистов. Она сразу приступила к массовому опросу заключенных о зверствах, чинимых администрацией.

Убеждение в возможной эволюции власти в сторону отказа от проведения в жизнь «социализма в одной стране» всегда жило в массах. И вот теперь каторжные массы «пролетариата» вообразили будто в самом деле ломается каторжный режим и политика ГПУ. Большинство заключенных приняло « Ворошиловскую комиссию» за чистую монету, выдали, конечно, с большой готовностью всех палачей и ожидали новых дней, мечтая об освобождении из лагеря и возвращении «в семью трудящихся» по чекистским посулам. Увы! «Ворошиловская комиссия» оказалась таким же трюком, как и известное «письмо Сталина» о «головокружении от успехов».

Однако, собранные чекистами «комиссии Ворошилова» сведения заставили ГПУ бросить всякую мысль о показательных процессах: слишком чудовищны были зверства и мало значущи статисты-палачи пешки. Все же было изготовлено дело, если не для наружного, то для внутреннего употребления. Представленное Сталину, оно подвинуло его на ревизию работы ГПУ, осуществленную «Комиссией Серго Орджоникидзе». На Соловках же еще во время самого следствия произвели чистку адмперсонала, раскассировали кое-каких лагерных палачей, нескольких даже расстреляли. В Кеми свирепого ротного командира Курилко, в Соловках Чернявского, Селецкого и даже помощника Френкеля, Мисуревича. Сам Френкель на время «избиения младенцев», был отчислен в консультанты хозяйственного отдела ГУЛАГа. Начальник Соловецкого отделения Зарин сослан в лагерь на десять лет исполнять ту же свою должность начальника лагеря, но уже в качестве заключенного. Много ни в чем неповинных людей из нечекистского мира пострадали во время «Ворошиловской комедии». Так, женщину-врача Антипину обвинили ни больше ни меньше, как ... в распространении на Соловках тифозной эпидемии. Болезнь в предшествующую ревизии зиму, свирепствовала ужасно: унесла в тифозные могилы семь с половиною тысяч заключенных. Как водится лагерная администрация многие из своих преступлений прикрыла эпидемией: значительное число жертв, погибших в бесправных и безвинных расстрелах писалось в лагерных приказах умершими от тифа.

После разгрома лагерной администрации режим лагерей начал постепенно изменяться. Наступала пора «каторжного социализма» с организацией все новых и новых лагерей.

Увы, верившие в эволюцию власти, наблюдая расширение сети лагерей и постоянно увеличивающийся приток заключенных, вскоре увидели свою ошибку. Произошла не эволюция власти, а приспособление ГПУ к новым задачам заплечной работы.