Поэтому Прошкин позвонил своему давнему товарищу — начальнику Н-ской пересылочной тюрьмы Жоре Кравцу. По счастью, во вверенном Жоре учреждении подходящий служитель как раз имелся. И не какой-нибудь приходской попик с засаленой бороденкой — а самый настоящий доктор богословия, человек в прошлом близкий к святейшему Синоду и царскому двору — отец Феофан.

Хоть и был отец Феофан принципиальным противником обновленчества, за что и пострадал, но человеком он оказался вполне светским и очень сведущим. Молебен в здании НКВД служить напрочь отказался, но совет Прошкину дал вполне практический и полезный, хотя как истый богослов, сопроводил его сложными метафорами и иносказаниями. Начал Феофан издалека, морща обтянутый по-старчески пергаментной кожей орлиный нос:

— Мне презабавную притчу давеча рассказали в узилище сотоварищи мои. Как абсолютно подлинную. Деревенская старица пришла на прием к Михал Иванычу Калинину дабы полюбопытствовать — кто же придумал колхозы — коммунисты или ученые? — Коммунисты! — гордо ответствовал Всесоюзный староста. Я так и полагала, — удовлетворилась старица, — ученые бы сперва на собаках проверили. Я к тому привел тут сию притчу — что у каждого свои обязанности. И Вам — Николай Павлович — при вашей занятости рабочей не пристало такими предметами как судьба сего существа обременять себя. Вы ведь государственный человек и на службе денно и нощно пребываете. Мало ли забот у вас? Но вот передать страдалицу — умом скорбную — в руки медицинской науки — ваша обязанность, долг я бы сказал — как мудрого государственного человека! Но ведь учитывая тягостность состояния сей девицы — ни районные доктора, ни даже губернские не смогут ее страданий облегчить. Оттого, следует Вам, препроводить болящую в столицу, где она может много медицинской науке послужить.

Прошкин воспарял духом, быстренько по всей форме написал сопроводительное письмо областному психиатру и еще одно — непосредственно главврачу столичной лечебницы для умалишенных — куда обычно направляли граждан для экспертизы и в тот же день тщательно связанная, облитая тем самым полстаканом святой воды и получившая — на всякий случай — несколько уколов сильного снотворного средства «страдалица» была отправлена в столицу.

Ее дальнейшей судьбой Прошкин не интересовался, и считал эту неприятную историю счастливо завершившейся. Только через пару недель приехал к Прошкину глубоко расстроенный Жора Кравец с початой бутылкой водки и попросил ответной помощи — от Жоры ушла горячо любимая супруга, и он просил у Прошкина какой-нибудь подходящий заговор или присушку что бы ее вернуть. И Прошкин, в который раз порадовавшись, что так до сих пор и не вступил в брак, все же товарища пожалел, выдал ему тетрадку из соответствующего тематического раздела своей богатой коллекции. Да вот незадача — через пару дней Кравца арестовали, и при обыске изъяли ту пресловутую тетрадку. А увидать в витиеватых заклинаниях и шепотках тайный шпионский шифр было делом техники. Учитывая обширную переписку Прошкина по такой тематике — такое дело вполне потянуло бы на группу…

Спасли Прошкина только заступничество товарища Коренева и собственная расторопность. Узнав об аресте Кравца, Прошкин сразу же почувствовал угрозу. Но, жечь бумаги не привлекая внимания, уже было слишком поздно, и он быстренько сложил наиболее сомнительные из них в посылочный ящик, отправил ящик казенной почтой Субботскому — приписав на посылке «Следственные материалы для экспертизы». Субботский — человек не глупый и поймет, что стряслось. Вещественную же часть коллекции Прошкин наскоро переписал в казенные страницы описи и оформил как «экспонаты, переданные гражданами для организации музея атеизма».

Так что все можно сказать обошлось. С должности конечно, на всякий случай, Прошкина выставили. А его место занял, против обычной традиции — назначать на место провинившегося человека со стороны — бывший заместитель и комсорг управления Калинского районного НКВД, тот самый Слава Савин. То есть выходило, Прошкин не был ни в чем виноват. И его даже собственно не выставили — а тихо и культурно перевели на другую работу — то есть в эту самую группу «Превентивной контрпропаганды»…

Честно сказать, ругать за информированность Баева Прошкин мог только себя, свою мягкотелость и гуманизм. Потому что он не сомневался — о его увлечении и последствиях такового Саша, большой любитель живых осколков царизма, узнал не от кого иного как от самого отца Феофана. По своему мягкосердечию и сердобольности Прошкин, пристроил почтенного богослова отбывать отмерянный ему срок вдали от насыпных берегов Беломор — Балтийского канала, на постройке местного коровника. И вот теперь неблагодарный отец Феофан, отожравшись на колхозных харчах, пустился в беседы о своих и чужих секретах с первым встречным «учтивым юношей».

5

Прошкин выдохнул и разжал кулаки. Он собрал силу воли как железную пружину и даже улыбнулся Баеву. Просто и открыто — как всегда улыбался гражданам, проходившим по статьям Особого Совещания.