Читаем Красавица и генералы полностью

Макарий не забыл загулы и драки пьяных шахтеров в родном Дмитриевском поселке. Хорошо, эти еще были как будто в своем уме и без кайл, шахтерских кирок с длинными стальными клевцами.

Над ним повеяли знакомые домашние божества, водившиеся, должно быть, только в каменноугольном бассейне области Войска Донского - с двойным смыслом - и трудяги, и злодеи.

Дед Макария в молодости пришел сюда с котомкой, а отец уже не простой углекоп. Дед вырвался каким-то чудом и первым делом стал учить сына, чтобы тот прожил чище. Прошлые года - клубок темноты, на мгновение обозначится там удар кайлом по голове врага, или взрыв под землей болотного газа, или другая беда. Макарий не любит деда, однако старик ни в чьей любви не нуждается и ведет себя так, будто он хозяин чужих жизней.

Что же, Макарий почти добрался до дома. По сравнению с этими двумя шахтерами, которым вряд ли суждено вырваться из подземных глубин жизни, он счастливчик.

Кондуктор стал прогонять гуляк. Началась посадка. Хорунжий посторонил скоморохов, высунув шашку наполовину из ножен и со стуком бросив ее обратно.

Когда поезд поехал, священник заговорил о простом народе, нравственность которого все падает и падает.

Инженер сказал о себе, что он "кухаркин сын", не успел оторваться от народа, но здесь, в каменноугольном бассейне, никакого народа по сути дела нет, а есть случайный сброд, пришедший на заработки. Макарий спросил, кого же тот считает народом? Инженер ответил: постоянное население, оно сохраняет привычки и обычаи отцов; а здесь такового крайне мало - хохлы-хуторяне да казаки. Он нарисовал картину из недавнего прошлого, когда шахтеры сманивали на хуторах девок, а потом надоевших, чтоб не приставали, спихивали в шурфы. Священник перекрестимся и сказал:

- Не ведают, что творят.

- Сброд! Сброд! - повторил инженер. Чувствовалось, что он может поведать много таких историй.

Макарий не дал ему развивать тему и сказал, что народ сам себя сохраняет вопреки всем напастям и бедам.

- Мой дед тоже из шахтерского сброда, - с вызовом произнес он.

Инженер пожал плечами.

- Есть земля и есть лес, - вымолвил священник. - Чтобы вырастить лес, надо иметь землю. А те два мужика на станции - они оторвались от родной почвы и погибли. Они земля, но бесплодная.

- А если б они остались в родной деревне и не подались в эту Русскую Америку, то кто бы работал на промышленностью? - спросил хорунжий. - Вот вы, святой отец, на словах печетесь о нравственности народа, а на деле-ничем не отличаетесь от обыкновенных шахтовладельцев. Разве что рясой!

- Позвольте! - заступился за священника инженер. - Вы позволяете себе чересчур! В конце концов святой отец не заслуживает нареканий.

- Ничего, ничего, - спокойно произнес священник. - Господин офицер еще молод. Не все сразу постигается, не все сразу вырастает. Геологи говорят, что здесь в далекие времена было море. Потом море отошло, обнажилось дно морское, стало землей. Сперва та земля заросла солончаками и полынью, получилась полынная степь. Верно я говорю, господин инженер?

- Вам бы сподручнее о том, как Господь создал сушу - ответил инженер. Но вообще - верно.

- Ну я только передаю вам, что мне говорили, - сказал священник. Потом полынные степи заменялись ковыльними, а с севера шли кустарники и дерева. По глине - северо-русские березы и осины, по выщелоченному песку сосны. А человек - та же земля, и в нем всякая жизнь может жить...

- Вы говорили об азиатчине, - напомнил хорунжий инженеру. - Наш брат три шкуры дерет, не так ли? Просто не любим мы признавать наше убожество. Чуть что - сразу нравственность, нравственность? Нечего жалеть наш народ, он велик в своем неведении и дремуч. Неужто от жалости к отдельным пропавшим держава должна прекратить развитие? Пусть кто-то погибнет, зато другие выживут и, как наш господин авиатор, даже полетят. Другого взгляда на вещи не допускаю!

Хотя хорунжий явно переспорил попутчиков, побил их и логикой, и их собственными доводами, он вызвал у Макария неприязнь. Оставалось ощущение, что он назвал всех убогими. Макарий пристукнул палочкой о пол и громко сказал, что рассуждать о народе и при этом пугать его шашкой - весьма непатриотично.

Хорунжий не растерялся, ответил, что лучше разок-другой пугнуть, чем позволять им пугать себя.

2

Вернувшись из Петербурга, Макарий Игнатенков как будто входил в тот год, когда попрощался с домашними и уехал на учебу. Он узнавал дуб на пригорке, и желтоватые складки песчанистого обнажения, выглядывавшего сквозь темный чернозем, поросший блеклыми позднелетними травами, и черно-синий дымящийся террикон на горизонте.

Бричка стучала по закаменевшей дороге. Сквозь острые запахи чебреца и полыни пробивалась кислинка каменноугольного дыма. Путник радовался родной стороне и мысленно летел вместе с парившим в жарком мутно-голубом небе коршуном. Неужели Макарий тоже поднимался в высоту на аэроплане? Все эти аэропланы, моторы, петербургские скорости нынче казались чуть ли не сном.