Читаем Козлоногий Бог полностью

Но если он это сделает, то что будет дальше? Они с Моной были не девчонкой и мальчишкой, играющими на залитых солнцем холмах, но зрелыми мужчиной и женщиной, которые требовали от супружества намного большего, чем то, что могло бы удовлетворить греческого атлета и его пассию. Они были жрецом и жрицей. В фантазиях Моны жрец был инициатором, посвящающим ее в Мистерии. Как быть с этим? Как он мог восполнить пробел в знаниях? Он особо не мог особо расспросить об этом держащего целибат монаха из книжного магазина; спрашивать же Мону о том, в какие тайны он должен был ее посвятить, было неуместно. Но затем он вспомнил изречение святого Игнатия — «Встань в молитвенную позу и вскоре почувствуешь, что молишься». Если он сыграет роль верховного жреца, то вскоре сможет ощутить себя жрецом на самом деле: особенно если он сможет завлечь Мону сыграть роль жрицы. Это был метод Фрейбеля[61], песня, сопровождающаяся действиями — «Вот так мы косим пшеницу» — обучение в процессе игры. Так и происходила, если верить Джелксу, инициация в древности.

Затерявшись в своих грезах, Хью стоял у окна, забыв о течении времени. Голые серые камни английского здания уступили место белому мрамору греческого храма; бледный свет звезд английской ночи сменился сиянием греческих факелов. Он был верховным жрецом в святилище, ожидавшим прихода своей жрицы. Он слышал, как за пурпурными занавесками в переполненном храме ропщет возбужденная толпа. Занавески распахнулись, перед ним возникла Мона в одеянии жрицы Цереры и занавески снова закрылись позади нее. В переполненном храме наступила тишина, все затаили дыхание. Это было таинством, нисхождением силы для всеобщего блага. Это была священная обязанность. Позади него находился Отец Всего Сущего, Первозданная Любовь, позади нее находилась Мать-Земля. Как в тех фантазиях он стал жрецом, так теперь жрец стал богом — внезапно, без каких-либо усилий с его стороны. Он почувствовал, как через него проходит сила, ощутил себя частью великого целого, бывшего единым с землей, раскачивавшейся в кружащихся небесах. Но затем он внезапно остановился. Продолжить он не мог. Для этого ему не хватало его жрицы. Сила, искавшая выражения через него, не смогла бы найти выхода, ибо цепь не была заземлена, но оставалась изолированной в пустоте космоса. За этим осознанием последовал резкий упадок сил. Он знал, что то, что он ищет, находилось всего в одном шаге от него, и потеряв это, почувствовал ужасное разочарование, которое обещало плохо сказаться на его нервной системе на следующий день.

Он попытался взять себя в руки. В конце концов, это была только фантазия, которой он себя развлекал; не стоило так переживать из-за грез наяву, потерявших свой блеск. Он попытался сосредоточиться на проблеме отношений с Моной. Он подозревал, что произошедшее за последние несколько часов дало бы ему определенные преимущества, если бы он только понял, что с этим делать. Но он был настолько безнадежно неумел в обращении с женщинами, что каждый раз он или упускал свой шанс, или слишком превосходил самого себя. Хью почувствовал, что проваливается в свое прежнее состояние жалкой ненависти к себе. Он отчаянно пытался выбраться из него. Оно было прямой дорогой к полнейшей беспомощности — он не должен был допустить этого. Он подумал об Амброзиусе. Легкая улыбка коснулась уголков его губ. Он догадывался, что Моне нравится Амброзиус. Предположим, что он намеренно переключился бы на личность Амброзиуса, что он теперь мог делать практически по собственному желанию, смог ли бы тогда он подчинить себе Мону? Это была заманчивая идея, но все же у него были сомнения на счет нее. Какие-либо отношения между Моной и Амброзиусом привели бы к фрустрации. Дьявольский приор черпал весь свой динамизм в самом факте фрустрированности.

Затем он испытал необъяснимое, но вполне точное ощущение, что он никогда не превратится в Амброзиуса снова по той простой и замечательной причине, что Амброзиус сам превратился в него! Как он сказал Моне, он исполнил последние желания монаха-вероотступника и его беспокойному призраку больше незачем было разгуливать на свободе. Или, другими словами, он исполнил все то, к чему Амброзиус стремился всей душой. Забавный факт заключается в том, что наше внутреннее я оказывается вполне удовлетворенным, когда мы просто «показываем» ему то, чего оно хочет, и нет совершенно никакой необходимости в том, чтобы фактически выполнять его желания. В субъективном королевстве имеют значения лишь ощущения, о чем прекрасно знали древние, когда проводили ритуалы.

Ужасающий приор больше не мог ему помочь. Он должен был рассчитывать лишь на себя. Не стоило еще больше усугублять фрустрацию.

Он вспомнил о той странной сцене в часовне, когда, доведенный до отчаяния намеками своих сестер, он представил себе смерть Амброзиуса, а вместе с этим пришла странная уверенность в данном ему обещании. Что же такое было обещано Амброзиусу? Чем было то, чего он искал? Имел ли он, Хью, право потребовать исполнения обещанного?