Читаем Кожаные перчатки полностью

Минута — тяжелая вещь. Время весит, это точно. Разгадывать кроссворды бывает иной раз потруднее, чем грузить товарный вагон чугунными чушками, знаете, так, вручную, поднимать и класть, поднимать и класть, тонн шестнадцать или даже побольше…

Горный хребет в Азии… Парнокопытное дикое животное…

— Слушай, какое может быть парнокопытное?

— Сколько букв?

— Восемь…

— Кто его знает… Может — собака?..

Наконец, наступает время разогреваться. Наконец. Подставлены лапы. Это уже что-то реальное. В коридоре тоже слышны тяжкие, бухающие удары. У Половикова такой зловещий вид, он с таким старанием меняет положение лап, заставляя меня бить стремительно снизу, прямо, с боку, что все посторонние мысли враз улетучиваются, отходят и только чувствуешь радостно, как наливается страстным нетерпением, становится сильнее и гибче тело.

Это он умеет, надо отдать справедливость. Вообще лапы — замечательная штука для боксера, когда они надеты на хорошие руки.

У Половикова хорошие руки. Он умеет заставить человека так поработать на лапах, что в бой идешь готовеньким, горячим.

Только не надо думать, что это финал, что после него, как бы он ни сложился для тебя, ничего не будет.

Я иду на ринг сквозь узенький проход, образованный сидящими прямо на полу, у ринга, людьми и стараюсь думать только о том, что это вовсе не финал и что вообще финал — слово глупое, в нем есть безнадежность, тогда как никакой безнадежности во всем этом нет, и что будут еще финалы и каждый не будет концом всего.

Пока я так философствую, судья-информатор называет наши имена:

— В красном углу ринга…

В красном углу ринга поворачивается, выходит на середину, кланяется во все четыре стороны Виталий Шаповаленко.

— В синем углу ринга..

Это, значит, про меня. Я тоже выхожу на середину ринга и тоже кланяюсь во все четыре стороны. Я не понимаю, чего ради так взрывается, кричит, аплодирует зал, но, когда я возвращаюсь в угол, Половиков говорит: «За тебя болеют! Ясно?..» Я не знаю, отчего бы огромному, глухо теперь шумящему, страшно душному залу отдавать мне заранее симпатии, но то, что сказал Половиков, кажется полным значения и очень нужным. Несправедливым? Наверное, так. Даже наверняка так. Чем я лучше? Только тем, что помоложе соперника, что, если мне удастся победить, будет сенсация? Он, конечно, больше достоин победы. Сколько он сделал в боксе, сколько лет подряд каждый его бой радовал, давал наслаждение. Он тоже был молод. Совсем недавно был молодым, ясноглазым, с белесой челочкой. Но к нему привыкли. Привыкли к тому, что он непременно побеждает, и это приелось, потеряло остроту новизны. Разумеется, и сейчас ему будут аплодировать, если он победит. Однако и победить он обязан громко, необычно, эффектно, лучше бы всего нокаутом. Иначе станут свистеть, кричать судьям: «Жулики!» Он знает, что к нему привыкли. Знает, что от него ждут необычайно яркой победы в этом финальном бою. Не оттого ли так презрительно сложены губы чемпиона и подчеркнуто его кажущееся равнодушие к бурлящему залу?

Мне опять холодно. Только что было душно, теперь — холодно. Откуда так здорово дует? Я кутаюсь в лохматое полотенце, пока Половиков и секундант Виталия разыгрывают по традиции перчатки, в которых нам драться. Перчатки совершенно одинаковые, но — традиция.

Мне холодно. Я стараюсь сосредоточить внимание на одном или двух лицах в зале, говорят, так легче справиться с залом, с его магнетизмом. Как нарочно, первое же лицо, которое я выхватываю и начинаю разглядывать, не видя, закивало мне, как знакомому, заулыбалось, показало большой палец: так, мол, будет все… Согласитесь, что неудобно боксеру, стоящему на ринге, перемигиваться с кем-то в зале. Я отвел глаза. Боксер перед боем должен быть сосредоточенным и неприступным. А этот парень, который показал большой палец, хороший. Интересно, встретимся ли мы с ним в жизни?

Чего они так долго выбирают? Конечно, это Половиков думает вытянуть что-нибудь получше…

Наконец-то!

— Перчаточки — перший класс!

— Расстарался?

— Спрашиваешь!

Перчатки как перчатки. Черные, с блестящей новенькой кожей. Тугие, кожа поскрипывает. Что-то они принесут мне? Пробую, хороша ли шнуровка, не теснит ли? Это помогает мне украсть еще две-три минуты ожидания.

— Кажется, все! — говорит Половиков.

— Что — все?

— Сейчас…

Он снимает с моих плеч полотенце. Почему-то сразу стало одиноко.

— Отходы, контры, концовка!

Все обговорено, затвержено назубок.

— Отходы, контры, концовку — сам!

Знаю. Таков тактический план. Знаю этот план назубок. Он не очень мне по нраву. Есть в нем что-то нечестное.

— Отрабатывай вовсю концы раундов. Последнее впечатление! Понял. Это полдела, голубок!

Расчеты, уловки… Но приходится соглашаться. Половиков, наверное, прав, ему виднее — деятель ушлый, куда там. Раз он говорит, что боковые судьи обычно просыпаются к концу каждого раунда, а в остальное время кемарят — значит, так оно и есть.

— Отходы, контры, концовку — сам!

Хватит. Надоело. Зачем лезть в самое ухо, внушать, будто я глуп как пень?

— Боксеры — на середину!