— Конечно, мы не дураки уверять вас, что приезжий — оборотень, но и обвинять его в подлоге тоже не хотим, потому что приезжий этот никаких документов, ни своих, ни чужих, издохшему козлу не подсовывал.

^{Глава одиннадцатая}

О значении идеологического подхода

В этом месте упражнение умников в диалектике прерывалось, так как простачки, какими бы они ни были простачками, тоже оказывались не лыком шитыми и умели постоять за себя, «подвести под свои предпосылки идеологическую базу», как они тотчас же не без раздражения заявили.

— Допустим,— сказали они, стараясь быть сдержанней и точнее,— допустим, что мы не только согласились с вашим освещением событий, но и с вашим способом неожиданной, так сказать, экспромтной мотивировки. Допустим, что мы признаем вашу диалектическую увертку — сначала констатировать тот или иной факт, а после его опровергать. Прекрасно. Но остается то, что и вы не успели или не могли опровергнуть. Факт общественного скандала. А причиной этого скандала являются приезд, делишки и внезапное исчезновение вашего «символа». Тут уж никакая диалектика вам не поможет.

— Да мы и не спорим с вами,— хладнокровно возразили умники, когда простачки до конца обнаружили свое умение «подводить под предпосылки идеологическую базу»,— факт общественного скандала налицо, и причина его указана вами правильно. Только приезд-то, делишки и внезапное исчезновение нашего символа, оставаясь, по вашему определению, и странными, и подозрительными, и гнусными,— что ни час, находили новое объяснение и освещение. Вот потому-то мы и в передаче фактов, для большей точности, придерживались постепенного их раскрытия. А не угодно вам, так мы и совсем можем не высказываться…

— Экие вы, право,— сдавались простачки, которых все же разбирало любопытство узнать все подробнее,— сейчас уже и запенились. Ну, шут с нею, с идеологией. Идеология дело десятое в конечном счете. А нас неопределенность смутила… уж больно все несуразно выходит…

— Не перебивали бы — и не запутались бы,— с весом отвечали умники,— и идеология бы вам не помешала… Без идеологии в таком деле нельзя. Потому все от точки зрения зависит. Ведь вот сами посудите: по рассказу Никипора, козел Алеша, увидя незнакомца, погнался за ним и внезапно пропал, сошел на нет на гладком месте, как бы растаял, чтобы возродиться впоследствии в едином образе, поглотившем его в лице Козлинского. Что же это такое, как не точка зрения, в некотором роде. Стояли бы, примерно, вы, извиняюсь, на колокольне — могло бы вам этакое представиться? Нет. Вы бы сейчас, со своей точки зрения, стали бы кумекать: куда провалился, а не пропал Алеша с незнакомцем. Даже возымели бы желание удостовериться самолично, как, в каком месте они провалились. Пошли бы за огород посмотреть, в беде помочь, в случае чего. И картина появления «символа», пожалуй, совсем изменилась бы. Так нет. На каланче стоял Никипор. А Никипор имел свою «идеологическую предпосылку». Он почитал Алешу козлом совершенно необыкновенным. Он знал по-своему всю Алешину историю, как знают ее все в городе, и, как многие, придавал ей таинственный смысл. Он знал, что Алеша, привезенный еще махоньким задолго до войны некоей госпожой Едыткиной, впоследствии был подкинут нам, несменяемым стражам. Что говорить, козел вырос на диво огромадным, тяжелым зверем, руно на нем было густое и бурое, рога коленчатые, широкие, загнутые назад и в стороны, борода загребала землю, глаза смотрели упрямо и зло. Не было у нас в округе таких козлов. Это раз. Второе — жизнь и поведение Алеши. Госпожа Едыткина сначала, будучи при некотором достатке, устроилась под городом на маленьком хуторочке. Но с середины войны дела ее пошатнулись, и стала она помаленьку распродаваться. Когда же началось всеобщее похудание, дамочка впала в окончательную нищету, а Алеша от нее ушел. Точно почуял, что дело клонит к бесславному концу под рукой мясника, и ушел от греха в город.