На шифер или железо Дарьиному сыну можно бы немного денег дать, коли сам до сих пор не разговелся. Конечно, в деревенской жизни рубль и прежде и ныне туго достаётся, но для чего тогда Петька по свету мотался? Дай ему денег, ан окажется, что кровельного материала нигде в продаже нет, ведь пропьёт или размотает попусту…

Не все уместились в доме, ребятишки только со стариками в избе ночуют, остальные – кто где. Баню и предбанник Сбруев загодя от всякого бутора освободил, вычистил, полок вымыл, а Дарья богородской травки по углам набросала – благодать. Лучше, чем в гостинице, куда старший сын Дарьи, Александр, со своей супружницей на постой определился. И Сонька, её дочь, Афоню, забияку мужа, тоже в гостиницу увела на ночлег.

А вот Петька устроился под навесом во дворе, в гостиницу его карман не пускает.

– Терпеть не могу в духоте спать, – заявил Пётр, – на улице тепло, а если что, жена замёрзнуть не даст.

– Конечно, лучше под навесом, – соглашается Валентина, наскучала, видать, без мужа, – если комары не заедят.

Комаров нет – сушь.

Гости вставали поздно, когда Сбруев, управившись по хозяйству, уже успевал умыться и побриться; брился он теперь ежедневно и, облачившись в новую рубаху, выходил во двор, под солнце. Солнце на безоблачном небе уже к девяти часам начинало плавиться и смолить всё, что попадало под его горячий круг. Выставлять себя на жар Егору Кузьмичу приходилось потому, что он помогал Дарье готовить стол к завтраку. А стол этот из свежеструганных досок он соорудил во дворе, иначе никак было не разместиться такому большому табору. Над столом навес, накрытый толем, но всех это укрытие от солнца оберечь не могло.

Кроме детей своих и Дарьиных и внуков непременно тут оказывались Кирилловна с Татьяной, товарищи Кузьмича – Андрей Фомич и Зотов и зачастую Валеев.

Семеро детей, если считать и Дарьиных, а тыщ только пять. Пятую Сбруев сильно распочал. После костюма ещё раз ходил в сберкассу, чтобы купить выпивки вдосталь. Ящик водки опять взял, и десять бутылок коньяка ему продавщица навязала.

– Ты, дядя Егор, что думаешь? Моряк-то привык коньяки трескать по заграницам, ему твоё скупердяйство в диковинку будет, если ты его нашим «сучком» потчевать станешь. А другим попробовать заодно не дашь разве?

Александр про заграницу ничего не говорил. Моряк он военный, кавторанг какой-то, не шибко их, похоже, пускают по чужим странам шляться. Он и на делёжку бы не приехал, полагает Егор Кузьмич, если бы не совпал отпуск с таким событием. Отпуск у него большой, успеет и мать повидать, и на тёплое море свою Лушку прокатить. Водку он, между прочим, хорошо принимает, сколько наливали – ни разу не отставил в сторону. А наутро пришел, словно и не нюхал с вечера, как огурчик, свежий и побритый.

Купил коньяк Сбруев не потому, что моряк скупердяем его мог назвать, не назвал бы, а потому, что сама продавщица всем раззвонит, что Бондарь на благородный напиток пожмодился. Да провались ты!

Радостно, с одной стороны, Сбруеву, что дети съехались, что стол полон, но и досада берёт его с каждым часом всё сильнее. Отвык он в последние годы, чтобы его жизнью распоряжались, да притом кто? Всякие бабы указывают, что ему надлежит делать, куда идти, что покупать, на кого как смотреть, и он вынужден подчиняться! Покурить с мужиками по-настоящему некогда. Вот и с куревом тоже забота. Сам Егор Кузьмич лишь в прошлом году переключился с самосада на казённую махорку. Шесть копеек пачка и две копейки газета – на неделю удовольствия. А тут «Беломор» понадобился и, леший дёрнул, «Казбека» три пачки купил для форса. Ну, мужики, конечно, против ничего не имели, смолили дорогие папиросы с таким видом, будто им это не впервой, чихнуть и вытереть. Но Зотов, например, сразу после «Казбека» самокрутку завернул: слабое курево, не проняло, хоть и запах приятный.

Глава 2

В голове у Сбруева туман. Самосаду бы хорошо – закрутку дёрнуть, чтобы разнесло дурь. Ведь до чего дошло: не может вспомнить, сколькой день он водку без передыху трескает. Надо бы остановиться, подумать – что же дальше? Как быть с деньгами? Нечистая их подбросила!

Никто поначалу о них не заикался, хотя молчаливые вопрошающие взгляды ловил на себе Сбруев не один раз. Сперва казалось – рано о деньгах речь вести, но теперь пора ответ держать. Какой ответ?!

Дарьиным детям, Александру и Соньке, и без того сладко живётся. У моряка без нужды единственный сын на всё лето в пионерский лагерь устроен, денег у него, как у старика махорки, от моря до моря самолётами жену катает… Сонька с Афоней в благоустроенной квартире живут, ребятишек на лето в деревню отвезут, к Афониным старикам, и празднуют вдвоём – им ли жаловаться на судьбу?

Ладно Петька. Ему без крыши нельзя оставаться, сколько можно в чужой бане с ребятнёй маяться?

Свои тоже не в равном положении. Светка в достатке живёт, только что птичьего молока не пробовала.

Кузьма хоть и в работе, неделями, случается, из трактора не вылезает, но зато из чужого чугуна щей не просит. Ишь, разъелся как барсук, двумя поллитровками такого не свалишь.