Читаем Костяные часы полностью

– Фредерик де Клерк перестал считать Нельсона Манделу террористом, – вворачиваю я. – Джерри Адамс и Иэн Пейсли пересмотрели свои взгляды на ситуацию в Ольстере. Так что я предлагаю прислушаться к оппортунистам.

– Тогда позвольте спросить вас вот о чем. Является ли Тревор Апворд, персонаж с весьма гибкими моральными убеждениями, копией своего творца?

– Тревор Апворд – мудак и женоненавистник, и на последних страницах романа ему достается по заслугам. Совершенно невозможно, дражайшая Мейв, чтобы такой гнуснейший тип, как Тревор Апворд… – я с притворным смущением улыбаюсь, – хоть чем-то походил на Криспина Херши.

В туманных сумерках проступают растушеванные леса и холмы Херефордшира. Влажный воздух касается моего чела, как теплая салфетка в салоне бизнес-класса. Фестивальный эльф, рекламная дева, редактор Оливер и я шествуем по дощатым мосткам на раскисшей земле, мимо ларьков, торгующих кексами без глютена, солнечными батареями, натуральными губками, фарфоровыми русалками, «настроенными на вашу ци» китайскими колокольчиками, биодеградируемыми судками зеленого карри без БАД и ГМО, электронными читалками и гавайскими лоскутными покрывалами ручной работы. На лице Херши – привычная презрительная гримаса, лучшая защита от нежелательного общения, но в душе ликует тоненький голосок: «Тебя помнят! Тебя сразу узнают! Ты снова здесь, ты никуда не пропадал…» Подходим к книжной палатке, где мне предстоит подписывать книги, и вчетвером изумленно застываем.

– Черт побери, Криспин! – Издатель Оливер хлопает меня по плечу.

Фестивальный эльф заявляет:

– Даже Тони Блэр не собирает такую толпу!

– Ура-ура! – пищит рекламная дева.

Фестивальные охранники превращают бурное море поклонников в некое подобие змеящейся очереди верных почитателей Криспина Херши. Взгляни на мои деянья, Ричард Чизмен, и дрожи… К выходным «Эхо должно умереть» разойдется дополнительным тиражом, а в имение Херши устремится баллистическая ракета, под завязку заряженная деньгами! Я с победоносным видом сажусь за столик, одним махом выпиваю бокал белого вина, поданный фестивальным эльфом, снимаю колпачок с перманентного маркера «Шарпи»…

…и только тут понимаю, что все эти люди здесь вовсе не ради меня, черт возьми, а ради женщины за соседним столиком, шагах в десяти от моего. В очереди ко мне человек пятнадцать. Или десять. Дряхлые замухрышки, а не аппетитные пышки. Издатель Оливер бледнеет, как ощипанный дохлый индюк, а я гневно гляжу на рекламную деву, ожидая объяснений.

– Это Холли Сайкс, – говорит она.

На лицо Оливера возвращается румянец.

– Холли Сайкс? О господи!

Я рычу:

– Ну и что это за голозайка-голозадка?

– Холли Сайкс, – лепечет рекламная дева, раздавленная тяжестью моего сарказма, – это автор парапсихологической автобиографии «Радиолюди». На реалити-шоу «Я – знаменитость… Заберите меня отсюда!» известную художницу Пруденс Хансон застали за чтением этой книги, и продажи взлетели до космических высот. Организаторы фестиваля в Хей-он-Уай все-таки уговорили ее приехать, и все билеты на места в павильоне, спонсируемом банком «Будущее сегодня», были раскуплены за сорок минут.

– Я очень рад за наш «интеллектуальный Вудсток»!

Оценивающе разглядываю эту Сайкс: худощавая, серьезная, с морщинками; лет за сорок, черноволосая, с проседью. К поклонникам она неизменно добра, для каждого находит дружеское слово – сразу видно, что раздавать автографы ей в новинку. Или во мне говорит зависть? Нет. Искренне верить в существование сверхъестественного может только полный идиот, а на подобные выдумки способен лишь шарлатан. Чему тут завидовать?

Рекламная дева спрашивает, готов ли я подписывать книги. Я киваю. Фестивальный эльф спрашивает, не принести ли мне еще бокал вина.

– Нет, спасибо, – отвечаю я; мое пребывание здесь обещает быть недолгим.

К столу подходит мой первый почитатель. У него зубы цвета карамели и измятый коричневый костюм, унаследованный от покойного отца.

– Я ваш самый-самый-самый большой поклонник, мистер Херши, и моя покойная матушка…

Убиться можно.

– Джин с тоником, – говорю я фестивальному эльфу. – Джина побольше, тоника поменьше.

Последняя почитательница, эдакая ковентрийская Волумния, излагает мне мнение тамошнего клуба книголюбов о «Рыжей обезьяне», которая «в общем всем понравилась», но частое употребление прилагательных «дерьмовый» и «долбаный» их несколько напрягает. Любезный читатель, Херши и здесь не тушуется:

– Так зачем же ваш дерьмовый клуб выбрал для обсуждения именно эту долбаную книгу?

Три букиниста требуют, чтобы я подписал целую стопку первого издания «Сушеных эмбрионов», что, разумеется, увеличит цену каждого экземпляра фунтов на пятьсот.

Я спрашиваю:

– А зачем это мне?