Читаем Костяные часы полностью

Прямо над нами крутился беспилотник. Почти наверняка – с вооружением на борту. Я думал, кто им сейчас управляет, представлял себе, как где-нибудь на базе в Далласе стриженный под машинку девятнадцатилетний оператор по имени Райан потягивает через соломинку ледяное фраппучино. Он может в любую минуту открыть огонь из этого беспилотника, уничтожить и больницу, и всех, кто окажется поблизости, а сам даже не ощутит запаха горелого мяса. Для Райана все мы – просто пикселированные изображения на экране тепловизора, дрожащие точки, превращающиеся из желтых в красные, а затем в голубые.

Беспилотник улетел, а по проселочной дороге от КПП к больнице на большой скорости устремился белый фургон. У дверей больницы автомобиль резко затормозил, и водитель в окровавленной куфии выпрыгнул из кабины и бросился к дверце пассажирского сиденья. Мы с Азизом пошли на помощь. Шофер, примерно моих лет, вытащил из машины какой-то сверток, обмотанный простыней. Он попытался сделать несколько шагов, но споткнулся о шлакоблок и упал, прижимая сверток к груди. Мы помогли ему встать, и я увидел, что на руках у него ребенок. Мальчик, лет пяти или шести, с мертвенно-бледным лицом, был без сознания; изо рта сочилась кровь. Мужчина что-то торопливо произнес по-арабски, из чего я понял только слово «доктор», и Азиз повел его в больницу. Я последовал за ними. В бывшей гостиной медсестра пощупала мальчику пульс, ничего не сказала и окликнула одного из врачей, который что-то ответил из дальнего угла. Когда мои глаза привыкли к сумраку в доме, я увидел Насера; он беседовал с изможденным стариком в майке. Ко мне подошел какой-то человек, от которого даже здесь отчетливо пахло лосьоном после бритья, и тихим вкрадчивым голосом начал о чем-то спрашивать на местном наречии; вопрос постепенно превращался в угрозу, но я разобрал только «Босния», «Америка» и «убить». Незнакомец завершил свою речь, красноречиво проведя пальцем по горлу. Я неопределенно помотал головой, надеясь создать впечатление, что я его понял, но все это слишком сложно и немедленного ответа у меня нет. После этого я ушел. А потом сдуру оглянулся: странный тип пристально смотрел мне вслед. Азиз последовал за мной к «королле».

– Он из повстанцев. Тебя проверяет, – сказал он.

– И как, прошел я проверку?

– Я пойду за Насером, – помолчав, сказал Азиз. – Если придет тот человек, прячься. Если придут люди с оружием… тогда прощай, Эд.

Он поспешил назад, в больницу. Местность вокруг была совершенно открытая, какой-то пустырь, где не спрячешься. В отличие от встречи у мечети, когда меня чуть не обнаружили, сейчас у меня было время подумать. Я представил, как Ифа сидит в классе миссис Ваз, учительницы начальной школы в Стоук-Ньюингтоне, и поет «Somewhere over the Rainbow»[65]. Потом я представил, как Холли в приюте для бездомных близ Трафальгарской площади помогает какому-нибудь сбежавшему из дома подростку заполнить бланк социального обеспечения.

Человек, вышедший во двор больницы шагах в двадцати от меня, оказался не Азизом, не Насером и не исламистом с автоматом Калашникова. Это был водитель белого фургона, отец раненого мальчика. Он смотрел куда-то вдаль, мимо своей машины, в сторону Фаллуджи, где вертолеты така-така-такали над четвертью миллиона людей.

А потом он рухнул на землю и зарыдал.

– Ну ни фига себе! – Дейв Сайкс входит в мужской туалет отеля «Маритайм», где я мою руки, размышляя о ценности воды в Ираке. Оркестр в банкетном зале наяривает «Lady in Red»[66] Криса де Бурга в джазовой обработке; Дейв оглядывает просторное гулкое помещение. – Да тут поле для мини-гольфа поместится!

– Очень стильно, – говорю я. – Между прочим, вся плитка мраморная.

– Да уж, подходящее местечко для мафиозных разборок. А в пяти кабинках можно спрятать автоматчиков.

– Хотя, пожалуй, в день свадьбы дочери не стоит.

– Твоя правда. – Дейв подходит к писсуару, расстегивает ширинку. – Помнишь сортир в «Капитане Марло»?

– Вспоминаю с любовью, как ни странно это звучит. Особенно граффити. Хотя сам я, конечно же, тамошние стены не расписывал.

– В «Капитане Марло» были самые похабные граффити во всем Грейвзенде! Кэт вечно заставляла меня их закрашивать, но через пару недель они снова появлялись.

– А вы по той жизни не скучаете? – спрашиваю я из чисто журналистского любопытства.

– Иногда. Сам понимаешь, craic[67]. Завсегдатаи. Режим работы дурной, конечно, да и драки – то еще удовольствие. Ну, еще и налоги, бесконечная бумажная возня. Но старый паб служил нам домом целых сорок лет, с ним столько всего связано. Дети там выросли. Но вернуться туда я просто не могу. Глаза б мои не глядели. Его переименовали в «Пурпурную черепаху», представляешь? Одни яппи со своими пижонскими мобильниками. И все наши комнаты на втором этаже переделали в «эксклюзивные апартаменты». А ты когда-нибудь ездишь в Грейвзенд?

– Нет. С тех пор как мама умерла, ни разу не был.