В скелете трицератопса более трех сотен костей. Брось их перед Лейстером бесформенной кучей, и за день он разберет их по порядку, от самой большой до самой мелкой. Лягут один за другим шестьдесят три позвонка, в одно целое превратится мозаика черепа. Разобраться с задними ногами будет, конечно, потруднее. Но он отсортирует кости стоп на две кучки по двадцать четыре в каждой, начав с первой по пятую костей плюсны, расположив фаланги по формуле 2—3—4—5—0 под ними, и накрыв все щиколоткой, состоящей из таранной, пяточной и трех предплюсневых костей. Передние ноги, напротив, очень просты: пять пястных костей, четырнадцать фаланг, расположенных по формуле 2—3—4—3—2 и три запястных. Умение расположить кости в нужном порядке с первого взгляда считалось среди палеонтологов довольно редким. Лейстер обладал им в полной мере.

Еще он имел полное представление о метаболизме трицератопса, хитростях его поведения, темперамента, питания, борьбы за место под солнцем, размножения и выращивания потомства, а также об истории эволюции и примерном ареале распространения. И это был только один из множества динозавров (не говоря уже об остальных представителях фауны), которого Лейстер изучил до мельчайших деталей. Он знал все, что было в человеческих силах, о жизни и смерти животных.

Кроме, пожалуй, главного: почему все его знания совершенно бесполезны здесь? Кости и без него спокойно стояли на своих местах при рождении каждого маленького трицератопса. Биохимические процессы регулировали сами себя. Животные вполне успешно жили, размножались и умирали без всякого вмешательства ученых.

Чак только что был здесь, и вот его нет.

Это невозможно.

Лейстер не мог этого осознать.

В лесу царила темнота. Лейстер почувствовал себя невероятно маленьким, крошечной частичкой жизни, непреодолимо двигающейся навстречу смерти.

При всех своих знаниях он ничего не знал. Несмотря на все, что Лейстер выучил, он ничего не понимал. Он торчал в центре вселенной без всякой цели и смысла. Ответов не было здесь, не было там, не было нигде.

Лейстер уставился в темноту. Ему хотелось уйти туда и никогда не возвращаться.

Горе оказалось так велико, что Лейстеру чудилось: сама ночь плачет вместе с ним. И черный лес, и беззвездное небо тряслись, подавляя беззвучные рыдания. И вдруг он осознал: плачет Тамара.

Она не смогла заснуть.

Да и кто бы смог после всего, что случилось? Даже если бы все стряслось не у нее на глазах, даже если бы они не были так близки, смерть Чака автоматически уменьшала их популяцию до десяти человек. Это было ни с чем не сравнимой катастрофой, причиной для глубочайшего горя. Лейстер почувствовал, что должен войти в палатку и утешить Тамару.

Его душа взбунтовалась от одной только мысли об этом. «Я не могу! – ожесточенно думал он. – Во мне самом нет ни капли утешения. Нет ничего, кроме тоски и жалости к себе». Лейстер решил, что он окончательно обессилел, что еще одна капля человеческого горя сокрушит его, раздавит, превратит в нечто бесформенное.

Тамара плакала.

Ну и пусть! Возможно, это эгоистично, но он не собирается снова брать самый тяжкий груз на себя. Он просто не в состоянии! Чего она хочет от него? Слезы катились по щекам Лейстера, и палеонтолог презирал себя за эти слезы.

Каким же слабаком он оказался! Из всех людей, когда-либо живших на Земле, он последний, к кому можно обратиться за помощью!

Тамара продолжала плакать.

«Ты должен войти», – говорил он себе. Но Лейстер не мог войти.

Наконец он поднялся и все же вошел в палатку.

17

ТИПОВОЙ ЭКЗЕМПЛЯР

Материк Пангея: телезоиская эра, мезогнойский период, хронианская эпоха, эпиметианский век. 250 млн. лет н. э.

Джимми первым вынырнул из временного туннеля, быстро огляделся и махнул рукой остальным. Они выскочили на траву вслед за ним.

Стояла ночь.

Вокруг росли деревья с низкими, изогнутыми ветвями. В детстве Джимми называл такие лазильными. Где-то внизу плескалось озерцо, его черные воды отражали звездное небо.

Поляну окружал десяток неярко освещенных ворот. Туннель находился в центре.

Легкий ветерок морщил поверхность озера. Молли передернула плечами и спросила:

– Куда теперь?

Джимми показал на ворота, подле которых маячили в ожидании две неясные фигуры одинакового роста и сложения. Он не произнес ни слова, необходимость действовать всегда вселяла в него уверенность и спокойствие, и Бойли не хотел портить этот настрой разговорами.

Фигуры приблизились.

– Привет, Гриффин, – сказала Сэлли.

– Привет, Гриффин, – сказала Гертруда. Шрам-полумесяц иронически изогнулся в углу ее рта.

Они обменялись взглядами, в которых Джимми прочитал злость, вызов, высокомерие, уязвленное самолюбие и удивление.

Молли, знавшая историю шрама, обратилась к младшей из встречающих:

– Скажи мне, что это просто ты из твоего собственного будущего... – Сэлли начала отрицательно мотать головой, – ... а не та женщина, которая втравила нас в эту историю.

– Она... – начала Сэлли.