Когда бываешь в Европе, приходится слушать подобные речи. Вся католическая Франция выражала поддержку новому брачному союзу шотландской королевы с принцем Франциском.

— Главным образом, — добавила Бланш, — в связи с ее матерью.

Рассказывали, что покойная мать королевы отправилась на казнь, улыбаясь в предвкушении скорой встречи со своим черным владыкой. Губы Анны Болейн якобы шептали сатанинские заклятья и после того, как палач поднял за волосы ее отсеченную голову.

Лондонская молва давала бесплатную пищу памфлетистам Европы, которые наперебой толковали о том, как скоро плод нечестивого брака Большого Горнила и ведьмы будет призван на службу черному владыке преисподней.

— В вашем парке… в саду… Что видела тогда королева у вас в саду? — спросила Бланш.

— Не понимаю вас.

— Думаю, вы все понимаете. Перед тем как я подошла к вам. — Кузина наклонилась ко мне. — Джон, раньше я уже видела, как странно она цепенеет, как ее глаза… Что она вам сказала?

Я вспомнил, как неожиданно кузина появилась тогда на садовой тропинке. Как морщила нос от крепкого запаха перебродившего хмеля, будто почуяв зловоние адской серы.

— Что она сказала вам, Джон?

— Спросила, нет ли…

Зайцев в нашем саду. Я замолчал.

Бланш ждала ответа.

— Разговор об этом закончен, — ответил я.

Мне будто начинало мерещиться, что мой мир уже свертывается по углам, словно охваченный пламенем кусок пергамента. Бланш Перри сидела недвижимо, точно душа покинула ее тело. Сколько тянулось это невыносимое молчание, я не помню.

Наконец я сказал:

— Что значит «я видела это раньше»? Что происходит с ее глазами?

— Они видят больше, чем следует, — ответила она. — Иногда.

Руки Бланш сцепились у нее на коленях железным замком, будто в судорогах, и я отвернулся.

— Что же в таких случаях… — Мой голос прозвучал так слабо, что мне самому он показался чужим. — Что они видят?

За окном, меж деревьями над рекой уже расстилалась ночная пелена. По воде бежала желтая дорожка света — на лодке зажгли фонарь.

— Я засиделась, — сказала Бланш. — Шлите ко мне гонцов, а я буду присылать их к вам, что бы ни случилось…

— Что она видит, Бланш?

Я крепко уцепился за подлокотники стула, и тьма будто сомкнулась за моей спиной, когда Бланш прошептала стене: королева говорила, будто видела возле своей постели кровавую тень Анны Болейн, все с той же кривой улыбкой, полной нечистых помыслов.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 10

МОЩИ

На склоне дня внезапный порыв дождя с липким снегом снова немилосердно заставил нас пережить худшие мгновения зимы. Впереди оставалось еще несколько миль пути, а я промок до последней нитки.

Дадли скакал впереди. Он вгляделся в далекие деревья, голые, точно рыбьи скелеты, и припорошенные белым пухом холмы. Снова поднял глаза на черневшее небо, опять повернулся ко мне.

— Не мог бы ты сделать с этим что-нибудь, Джон? Изменить погоду? Или прогнать тучи во Францию?

Он поднял коня на дыбы, моя кобыла перепугалась, и мне пришлось наклониться вперед, чтобы успокоить ее. С лошадьми у меня, пожалуй, получалось лучше, чем с женщинами, однако Дадли, как всегда, дал мне почувствовать, что я слабое существо.

И все-таки я был рад, что он так сказал, — по крайней мере, прежний Дадли напомнил о себе в человеке, который всю дорогу от Лондона был на удивление молчалив и почти не говорил со мной. Его будто сдавил груз тяжких раздумий.

Нас было шестеро, включая северянина Мартина Литгоу. Старший конюх Роберта Дадли знал о жизни хозяина все и вместе с ним отправился ко двору.

— А еще называешь себя магом, — подтрунивал Дадли.

— Никогда не называю себя магом. — Я отвернулся в пургу. — И ты хорошо это знаешь. Может, найдем постоялый двор?

— Здесь нет постоялых дворов. Ты видишь хотя бы один?

— Я ничего не вижу.

— Кэрью, поблизости есть какой-нибудь постоялый двор? — прокричал Дадли.

— Есть. — Сэр Питер Кэрью ехал впереди, рядом с Дадли. — Но если проведешь там ночь, утром замучаешься чесать яйца. Ну, а этот бедняга…

Кэрью обернулся и посмотрел на меня, будто сомневаясь в том, что они у меня есть. Коренастый и мускулистый, он был на добрых двадцать лет старше Дадли, однако его длинная борода оставалась еще густой и черной, словно просмоленный канат.