Читаем Кошки-мышки полностью

«Боится Епископ», — подумала Катя. — «Да все чего-то боятся! И Епископ, и Альвария с Каталиной, и даже Мастер».

— Валькирия! — крикнула Лилит. — Привет! Кэт, пойдём, познакомлю!

И она настойчиво потянула Катю навстречу рослой девушке, вышедшей из задней двери и с видом «особы, приближенной к императору» протискивающейся через строй «штурмовиков».

— Валькирия, это Кэт, я тебе про неё как-то говорила, — скороговоркой выпалила Лилит. «Как-то говорила» в переводе с её языка на русский означало, скорее всего, «прожужжала все уши». — Они уже здесь?

Валькирия кивнула. Её светлые волосы и несколько грубоватые, хотя и привлекательные черты лица, в сочетании с псевдонимом, заставляли предположить, что в создании Валькирии поучаствовали немцы или прибалты.

— Здесь. Епископ собирается нагнать такой жути, чтобы все запомнили надолго. Для начала он въехал в храм на мотоцикле. С топором.

— Мотоцикл и топор — это вместо коня и меча? — не сдержалась Катя. Валькирия понимающе усмехнулась.

Широкий мясницкий топор торчал из чурбана для колки дров, стоящего близ алтаря, к которому были привязаны две обнажённые девушки. Бесспорно, по части нагнетания жути и Епископ, и Мастер могли по праву считаться признанными «спецами», но в Мастеровской жути неизменно присутствовала некоторая примесь иронии, опереточности, карнавала, хэппенинга, а Епископская жуть была простой и наглядной, и попахивала чем-то давно протухшим, особенно если учесть свастики и эсэсовские значки его личных телохранителей.

Дикой смесью Вагнеровского наследия и «дэс-металла» оглушительно взревел магнитофон. Телохранители расступились, освобождая дорогу высокому человеку в чёрном.

Внешность Епископа больше, чем внешность Мастера, соответствовала прежнему Катиному представлению об облике Жреца Сатаны. Как и Мастер, он был одет в чёрный бархат, но не в просторный плащ, а в нечто среднее между камзолом и френчем. Его волосы и клиновидная бородка имели такой утрированный отлив воронова крыла, что позволяли заподозрить Епископа в использовании краски. На груди у него висел огромный перевёрнутый крест, и Катя готова была поклясться, что этот крест — настоящий, церковный, хотя, может быть, и не золотой, а всего лишь позолоченный.

Епископ держал за ноги связанного петуха. Под рвущий диффузоры динамиков гитарный рёв он подошёл к чурбану, выдернул топор и отрубил петуху голову. Из петушиной шеи обильно хлынула кровь. Размахивая обезглавленным петухом, как кадилом, он облил кровью лежащих на алтаре девушек и часть публики, после чего запустил петухом в магнитофон. Магнитофон заткнулся.

— Ни хера себе! — сказал кто-то из Мастеровской паствы, кажется, Цербер. Катя же с возрастающим интересом следила за происходящим. Она сделала вывод, что Епископ строит своё шоу на совмещении кажущихся несовместимыми символов, например, фашистской атрибутики и обязательного элемента культа Вуду — принесения в жертву петуха, поэтому гадала, что ещё и из какой оперы он добавит в этот компот.

Встав перед алтарём, Епископ долго бормотал вполголоса какую-то тарабарщину. Сколько Катя ни вслушивалась, она не могла разобрать ничего. И лишь заключительные слова, которые он выкрикнул хриплым голосом, запрокинув назад голову — «Ретсон ретап!»,[4] — навели её на мысль, что Епископ читал задом наперёд католическую молитву.

Пока что всё было интригующим и в какой-то степени забавным. Но последовавший за этим эпизод вызвал у Кати (и, надо полагать, не только у неё) чувство непередаваемого отвращения. Расстегнув ширинку и выпростав член, Епископ помочился на распростёртых девушек. Одной из них струя мочи попала в рот. Девушка закашлялась.

— Уберите её. Она недостойна, — распорядился Епископ.

Девушку отвязали и увели. Дальнейшее можно было назвать самым что ни на есть банальным изнасилованием, не приукрашенным никакой обрядовостью, если не считать того, что Епископ, кончив, снова возвёл очи к потолку и прокричал:

— Аве, мессир Леонард!

— Браво! — раздался насмешливый голос. Через зал к Епископу шёл Мастер, в обычной одежде, но с опущенным мечом в руке. — Браво, я потрясён! Ты превзошёл сам себя. Мне бы следовало преклонить колени, но здесь стало слишком грязно. Я уступаю тебе пальму первенства и, вместе с пальмой, уступаю храм. Правда, не знаю, зачем тебе одному такой большой сортир!

Епископ побелел.

— Ты этого не сделаешь, — выдавил он.

— Я уже это делаю, — ответил Мастер. — Все, кто верит в то, что Люцифер — это Свет, Любовь и Радость! — крикнул он. — Все, кто верит в его победу! Все, кто верит мне! Покиньте осквернённый храм и следуйте за мной!

И добавил с ехидцей:

— Особенно это касается тех, что не хотят быть обоссанными. Лэтс май пипл гоу![5] Пусть мой народ идёт! Наша месса состоится в другом месте.

Сказав это, он развернулся и направился к выходу. Следом за ним двинулась вся его ветвь сатанинской церкви и большинство Епископских, в том числе Валькирия и «недостойная» кандидатка.