Читаем Кощеево седло полностью

Рукояти притягивали взгляд наравне с клинками – резные деревянные и костяные, медные и серебряные с чернью и перевитью, золочёные с эмалью – эти только князьям да боярам под стать.

Но и помимо мечей было чем полюбоваться в оружейных рядах. Топорики, чеканы и клевцы, кистени, булавы и шестопёры сами просились в руки, тяжёлые широколёзые секиры навевали мысли об отрубленных руках и головах, разрубленных шеломах. Широкие рожны боевых рогатин и хищно заострённые насадки сулиц, короткие стрелы для самострелов и длинные – для луков. Ножи – длинные боевые, кривые засапожники, короткие метательные.

Тут же продавались и доспехи. Простые – из крупных железных пластин, нашитых на стегач. Кольчуги – любимые доспехи русских воев – не особенно тяжёлые, но верные в бою. Наборные брони из железной чешуи, нашитые на всё те же стегачи альбо связанные кожаными постромками. Наручи и поножи, даже железные чешуйчатые рукавицы. Шеломы (островерхие, клёпаные, с тяжёлым литым навершием) с чешуйчатыми и кольчужными бармицами, шеломы с нащёчниками и назатыльниками, шеломы со стрелками и наносьями.

Гридень переходил от ряда к ряду, любуясь оружием, которое само так и просилось в руки. Но так ничего и не купил. Зачем? Того оружия, которое ему досталось от отца, ему пока хватало. А нагружать себя излишком не стоит, рук всё одно только две. Да и не в том он сейчас положении, чтобы себя излишком оружия отягощать. Сражаться пока что не с кем.

В оружейных рядах время прошло быстро, и Несмеян опомнился, когда увидел, что солнце уже миновало полдень и клонится к окоёму. Он быстро миновал стеклянные, златокузнечные и гончарные ряды, и прошёл к коневым рядам.

На торг Несмеян пришёл совсем не для того, чтобы что-то покупать.

Шепель придирчиво окинул взглядом сгрудившихся коней – они прядали ушами и то и дело косили налитыми кровью глазами, в любой миг готовые прянуть, оборвать ненадёжную верёвку и рвануть вскачь вдоль торгового ряда по утоптанной сотнями сапог земле – прочь из тесно огороженного заборами и стенами людского мира, туда, где на степном просторе можно скакать куда глаза глядят, драться с чужими жеребцами из-за кобыл, и нюхать горький степной ветер, раздувая вырезные дымчатые ноздри. Но крепки верёвки, и гулять теперь коням не в степях, а в княжьих да боярских табунах Северской земли, меж перелесков и на опушках дебрей.

Шепель усмехнулся, глядя на то, как суетятся вокруг коней козары, покрутил пальцами недавно пробившиеся, наконец, усы, бросил вопросительный взгляд на старшого обоза (тот только разрешающе махнул рукой – сам когда-то был молодым и, пригоняя в Чернигов на торг табуны, только и ждал вот этого мига, когда можно будет пойти погулять по торгу и посмотреть город) и зашагал прочь от коневых рядов.

Уже на самом краю, невдалеке от громоздящихся гор расписной глиняной посуды он походя едва не толкнул плечом торопливо идущего навстречь воя в болотно-зелёной свите и такой же шапке с бобровой опушкой – в самый последний миг едва успел увернуться и не толкнуть его плечом. Но тот даже не обернулся, видно, изрядно спешил. Шепель несколько мгновений постоял, глядя ему вслед и стараясь припомнить, где и когда он мог его видеть, потом тряхнул головой, отгоняя наваждение (мало ль в самом деле на свете похожих людей, что теперь, за каждым следом бежать и кричать – «эй, постой!»?), и пошёл дальше, нет-нет да и морща под войлочной шапкой лоб – где ж я его видел?

Любава-Нелюба летом родила горластого мальчишку, которого, не сговариваясь, все враз порешили назвать Неустроем, и теперь Шепель собирался купить гостинцы и для жены, и для сына… да и для всей семьи вовсе.

Купил.

И шитую новогородским жемчугом суконную выходную кику для жены, и отделанный греческим шёлком широкий пояс для матери, и витую из кожаных полосок длинную плеть с посеребрёнными бубенчиками отцу, и вязанные из крашеной шерсти копытца сыну.

А потом ноги сами понесли его на оружейный торг.

Шепель уверенно прошёл мимо самой первой кузни – уж слишком захудалой она выглядела. Не может хороший, знающий коваль так прозябать. Исходя из того же, миновал и ещё одну. А к самым большим и богатым и близко подходить не стал – там хозяева уже редко берут в руки молот, они стали купцами, а в работники к таким уважающий себя мастер тоже редко идёт. Так его учил когда-то отец, а старый Керкун в оружии понимал.