Читаем Кощеево седло полностью

Русь велика, а только он, Смета, уже наследил много где. В городовые вои альбо купецкую сторожу ему, гридню, идти невместно. Да и сам он не захочет. А в дружину какую податься – в какую?! Кто из Ярославичей захочет иметь в своей дружине воя, бежавшего от великого князя? Выгнанного великим князем? А опричь них на Руси и князей-то не осталось – Ростислав волынский в могиле, а полоцкий Всеслав – ворог. Ну или не ворог… но ворог – не ворог, а бился он Смета в Холмском посаде именно с всеславичами, не с кем иными. И возьмёт ли его полочанин в свою дружину.

А то за межу податься?

Смета за свои тридцать восемь не нажил ни семьи, ни скарба никакого – и жил о сю пору сиротой и бобылём. В Киеве все про то знали и привыкли к нему, да и он сам привык. А в Ярополчей дружине он начал было уже приглядываться к смоленским знатным девушкам, поманила жизнь надеждой – станешь, мол, таким же, как все. Но тут как раз Всеслав взял Новгород, Ярополк отправил их на север, и всё сложилось так, как сложилось.

И теперь решиться бежать куда-нибудь ему было легче, чем кому-либо ещё.

Так опять же куда?

Наобум? Милостей искать у ляшского альбо угорского короля, туда, где вои месяцы, а то и годы будут искоса смотреть на чужака-иноземца? А то на Варяжье море? Так там родичи да друзья Всеслава владычат, кто там ему рад?

Или всё же попытать судьбу и к полочанину податься?

Колюта воротился из города весёлый и злой. Отшвырнул на лавку наспех сброшенную свиту, с которой едва отряхнул снег в сенях, пал на лавку рядом, откинулся к стене и закинул ногу на ногу.

– Глянь-ка, доволен, как котяра, который сметану слизал с крынки, – подтолкнул Гордей Смету локтем в бок. Гридень-перебежчик (впрочем, у Всеслава в дружине его в гридни сажать никто не спешил, и ходил он пока что в обычных воях) в ответ только усмехнулся, скрывая зависть. Ему до смерти надоело сидеть в Берестове в четырёх стенах, но даже Колюта, который был в Киеве как рыба в воде, каждый раз, выходя в город, понимал, что ходит под лёзом топора. А уж про него, Смету, и говорить нечего – он как-никак, в Киеве двенадцать лет в княжьей дружине проходил, с того самого года, как умер князь Ярослав Владимирич, а каменный престол киевский занял его старший сын Изяслав. И его, Смету, коль что, в Киеве любая собака опознает, и пальцем укажет – вот мол, гридень великого князя, который в Полоцк уехал. Чего это он тут, в Киеве, толчётся?

– Доволен, ага, – бросил Колюта в ответ. – Всё почти готово, вот и доволен. И копать вроде не много осталось, так?

– Так, – подтвердил Гордей. Смета молчал.

3

Снег звонко скрипел под лыжами, и неяркое зимнее солнце висело низко над верхушками густо заснеженных елей. Безветренно стыли тяжёлые снеговые шапки на хвойных ветках, и для того, чтобы поднырнуть под такую шапку приходилось изрядно поклониться Лесному Хозяину, хоть он и спит сейчас крепко. Мало ль кто когда спит. А кто и спит, да всё видит.