– Кратенько введу вас в курс дела. Эта игрушка получена дочкой Лампы и Макса в школе. Она имитирует младенца. Со всеми его приколами. Вопль «новорожденного» всем в доме надоел. Романова попросила меня объяснить, как отключить звук, я ей помог. Но Евлампия сдвинула рычажок не в ту сторону. Крик стих, зато включился режим диктофона. Изучив инструкцию, я понял, что его активируют, чтобы подслушивать, как ребенок ведет себя в отсутствие взрослых. Диктофон может работать одновременно с куклой, мать слышит, как девочка реагирует на игрушку. Вообще-то компьютер внутри ляльки постоянно ведет запись. Но чтобы ее прослушать, надо обладать кое-какими компьютерными знаниями, подключить «новорожденного» к ноутбуку. Не каждая тетушка на это способна. Поэтому сделан еще и облегченный вариант, простой диктофон…

– Я торопилась на работу, – влезла я в беседу, – забежала перед совещанием в дамскую комнату, повесила пакет с куклой на крючок и забыла его. Вспомнила о «ребенке» не сразу. А когда забрала его, то услышала…

– Сейчас сами оцените, – остановил меня Филипп и включил запись.

Сергей Леонидович молча выслушал беседу жены с Жестянкиной и спокойно сказал:

– Информация мне давно известна. Я был крайне наивен, когда встретил Алю. Ее история об отчиме меня в самое сердце поразила. К тому же я начитался всяких книг, переполнился благородными идеями. Во времена моей юности в СССР верить в Бога было чревато большими неприятностями. На Пасху, день Святой Троицы и прочие церковные праздники у храмов дежурили комсомольские отряды. Они составляли списки тех, кто на службу пришел, отправляли доносы в деканаты. Многие вылетали из вузов за участие в литургии. А я, как все недоростки, бунтарь, с отцом поругался, ушел санитаром работать, комнату в избе снял. И решил в придачу верующим стать. Охота мне было наперекор всем идти. Мотивация моих походов в храм такова: если это делать нельзя, я это непременно сделаю. К вере в Бога это желание ни малейшего отношения не имело. Я на службу шел с гордо поднятой головой, по сторонам оглядывался: смотрите все, какой Кирпичников герой. Настоящим фарисеем был в те годы! Но я тогда слова «фарисей» не знал. Удивительно, но отважного воина Христова ни разу на заметку комсомольские дружины не взяли. Господь дурака хранил. Настоятель храма, где я демонстративно больше всех себя крестным знамением осенял, заметил меня, начал со мной разговаривать, книги разные давать. Умный батюшка сразу понял, кто перед ним, но, наверное, подумал: юноша пришел в храм из бунтарства, но может остаться в нем, поверить в Господа. Я начитался церковной литературы, а там повсюду: смирись, прости ближнего, люби всех. В голове у меня образовался компот из обрывков знаний по православию. Еще я хотел все делать наперекор отцу и мечтал продемонстрировать окружающим свою невероятную доброту. Мысль купить хозяйке избы, где я жил, батон хлеба и пачку масла, в голову мне не пришла. Разве это дело? Ерунда.

Сергей тихо засмеялся.

– Потом батюшку, с которым я подружился, перевели в другой храм, сельский, крохотный. Ехать туда от дома, где я поселился, приходилось два часа. Служба начинается в восемь утра, встать надо в пять. Одно дело забежать в храм, который у метро стоит, примчаться под конец литургии, демонстративно покланяться и уйти, чувствуя себя великим богомольцем. Другое – подняться в рань, в любую погоду, дождь, снег, холод, жару, катить на электричке в тьмутаракань, потом на автобусе трястись, очутиться в деревенской церквушке, где три старухи в платках и батюшка с кадилом. Не перед кем там гоголем ходить. Когда я туда впервые приехал, священник обрадовался.

– Сергей! Вскопай моим прихожанам огороды. Соверши доброе деяние!

Меня хватило на одну поездку. В церковь я больше ни ногой, но героем-то выглядеть хотелось! Книжек про доброту ко всем людям начитался. И тут! В моей жизни появилась Аля с рассказом про отчима. Я почувствовал себя спасителем Марии Египетской [7], не меньше. И помог девушке бежать.

Глава 40

Сергей Леонидович сел.

– Первое время мы с Алей жили счастливо. Она была красавица, сексуальная. Потом я узнал, что у нее случаются приступы гнева. Они у жены бывали редко, но метко. И всегда вызывались чьим-то покушением на то, что Аля считала своим. Ну вот вам пример уже из девяностых голодных годов. Стоим вместе в очереди за куриными окорочками. Подходим наконец к прилавку, осталась последняя упаковка, она наша. И тут появляется ветеран войны, показывает удостоверение, берет НАШИ куриные лапы… Я расстроился. Долго в очереди маялись, и такой поворот. Аля же кинулась к пенсионеру с воплем:

– Мое отнять решил? Убью!

Дедок упаковку бросил и деру. Жена курятину схватила, за ним понеслась. Я ее едва успел на выходе поймать и испугался. Лицо белое, глаза сумасшедшие, она трясется, кричит:

– Отпусти, я убью его.

Редко такое случалось, но бывало. И всегда ключ в зажигании поворачивался только при одной ситуации: мое отнимают.