Читаем Корпократия полностью

Вопрос: кто наведет порядок? Не регуляторы. Они уже продемонстрировали свое нежелание связываться с корпорациями. Не конгресс, поскольку признание корпораций особыми самостоятельными субъектами права («юридическими лицами») позволяет им использовать капитал для влияния на политический процесс. Не исполнительная власть, поскольку избирательные кампании чрезвычайно затратны, а главы корпораций и их союзники щедро поддерживают всех кандидатов — на всякий случай. Не разобщенные индивидуальные владельцы, за исключением редких случаев, когда инвестор-активист с ресурсами Карла Айкена может заставить компанию пойти на реформы или семейный фонд может мобилизовать все ресурсы и как следует встряхнуть неблагополучную корпорацию, как это сделал Фонд Чандлерсов с медиагигантом Tribune Company.

Другая группа, имеющая власть менять корпоративную культуру изнутри, советы директоров, неоднократно демонстрировала нежелание конфликтовать с менеджментом. Как отметил бывший председатель Федеральной резервной системы Алан Гринспен, «в наши времена очень немногие директора воспринимают свои интересы как отдельные от интересов генерального директора, который их фактически назначил и всегда может вычеркнуть из предлагаемого акционерам списка кандидатов в совет директоров на будущем голосовании». Можно распрощаться с тем почти религиозным уважением, каким идея независимости директоров пользуется в таких местах, как NYSE. Директора практически всех американских корпораций упорно держатся за свои места, и потому ждать от них независимости не имеет смысла. Если перефразировать известную цитату Линкольна, «вы можете сказать людям, что у собак пять ног, возможно, даже убедить их в этом, но это не отменит факта, что у собак четыре ноги»[72].

Так что Гринспен махнул рукой и оставил корпорации на милость генеральных директоров, которым в итоге присудили победу «за неявкой соперника». Что же до акционеров, то, по логике бородатого анекдота, если бы акционеры могли управлять компанией, они бы уже осуществляли свои права на это. Достаточно спорное допущение само по себе, оно вдобавок игнорирует законы, запрещающие институциональным инвесторам игнорировать свои фидуциарные обязательства. Федеральное законодательство о пенсиях (закон «О пенсионном обеспечении наемных работников» 1974 года), взаимных фондах (закон «Об инвестиционных компаниях» 1940 года) и банковской деятельности недвусмысленно указывает, что фидуциар, в одностороннем порядке снимающий с себя обязанности по защите стоимости имущества, управляемого по доверенности, нарушает и закон, и традицию. Фактически, доверительные собственники пенсионных планов обязаны участвовать в делах компаний, акции которых они держат в портфелях, в той степени, в какой это необходимо для сохранения стоимости.

Тот факт, что эти законы исполняются кое-как, не отрицает их основополагающего значения для деятельности крупных институциональных инвесторов. И тут мы подходим к третьей причине, по которой таким инвесторам нужно участвовать в корпоративном управлении: ни у кого нет больше обязательств делать это.

«Не бывает невиновных акционеров, — заявил судья Верховного суда Луис Брандейс, выступая в 1911 году перед банковским комитетом сената. — Человек, который использует шанс получить прибыль от участия в предприятии… не может не принимать на себя никакой ответственности». Для меня эти слова сегодня значат больше, чем для современников Брандейса.

В историю 1990-е и начало 2000-х годов войдут как время, когда главы публичных корпораций Америки положили себе в карман триллион долларов, принадлежавших акционерам, или 10 процентов от рыночной стоимости всех акций, торговавшихся на биржах. Должно быть, это самое большое когда-либо зафиксированное перемещение богатства в мирное время и совершить его позволили махинации, сопоставимые с воровством, и снисходительность регулятивных органов, сопоставимая с преступной халатностью. Тяжело и позорно признавать: мы видели, как это перемещение готовится, наблюдали, как оно происходит, подсчитывали наши прибыли и ничего не предпринимали, пока не стало слишком поздно. Если этот урок ничему нас не научит, позорней будет вдвойне.