Читаем Королевский гамбит (СИ) полностью

Какая-то часть меня по-прежнему готова к худшему — как минимум, к протесту, если не хуже — но этого не происходит. Уэнсдэй с неожиданной покорностью размыкает губы и уверенно подаётся вперёд, медленно углубляя проникновение. Когда член упирается ей в горло, я буквально забываю, как дышать.

Мои пальцы бьёт мелкой дрожью от возбуждения, перед глазами мелькают цветные мушки — но я чертовски сильно хочу растянуть момент наслаждения. Поэтому плавно подаюсь назад и тут же погружаюсь снова, одновременно наматывая на кулак мокрые смоляные пряди.

Черт, а она определённо знает, что делает.

Ловкий язычок скользит вдоль напряжённого члена, пухлые губы плотно сжимаются, создавая вакуум. Это настолько крышесносно, что я больше не могу сдерживаться — толкаюсь особенно глубоко, уперевшись головкой ей в горло, и моментально кончаю с глухим стоном.

Аддамс проглатывает всё до капли и отстраняется спустя секунду, утирая губы тыльной стороной ладони.

А я… Я едва осознаю происходящее, глядя на неё сверху вниз.

И совершенно не понимаю, как найти в себе силы, чтобы её отпустить.

Остаток дня мы проводим вместе.

Обедаем прямо в подвале, играем несколько партий в шахматы — я безбожно проигрываю пять раз подряд — и разговариваем обо всём на свете, как совершенно нормальные люди. Я узнаю, что её любимый режиссер Хичкок, а любимая книга — «Франкенштейн» Мэри Шелли. Что она пишет мрачные детективы на антикварной печатной машинке и стажируется на патологоанатома, чтобы максимально достоверно описывать сцены вскрытия. Умеет играть на виолончели и мечтает своими глазами увидеть родину Макиавелли. Я рассказываю о детстве — о трагической смерти матери, разделившей жизнь на две части, об откровенно дерьмовых отношениях с отцом и о своём нежелании занимать должность босса.

Последние грани стираются, барьеры рушатся, и я невольно забываю, что Уэнсдэй здесь вовсе не по своей воле.

Она чувствует то же самое.

А может быть, просто мастерски отыгрывает свою роль… Не знаю. Не хочу знать.

Я окончательно и бесповоротно свихнулся, но я чертовски сильно хочу верить, что всё это — настоящее.

А когда время переваливает за полночь, и Аддамс засыпает, положив под голову покалеченную левую руку и трогательно свернувшись клубочком, я ещё долго сижу рядом, разглядывая невыносимо прекрасное кукольное личико.

Богиня. Совершенство.

И не моя.

Какой неизбежный фатализм.

Но следующим утром попасть в подвал мне не удаётся — на стуле под дверью сидит кретин Гамбино с автоматом в руках. И отрицательно мотает головой в ответ на мой приказ убраться отсюда ко всем чертям.

— Сэр, я не могу… — двухметровый амбал выглядит растерянным, но твёрдо стоит на своём. — Босс распорядился вас туда не пускать. Он уже уехал на переговоры, и если всё пройдёт гладко, мне нужно будет через час отвезти девчонку в указанное место. Простите.

Проклятье.

Похоже, отец всё-таки раскусил, что отношения между мной и Аддамс вышли за рамки платонических. И хотя мне невероятно сильно хочется достать револьвер и приказать Гамбино отойти в сторону, если ему дорога жизнь, я понимаю, что это крайне неразумно. Нужно действовать хитростью, а не грубой силой.

Скрипнув зубами от раздражения, я поднимаюсь наверх, чтобы обдумать стратегию — и в ту же секунду входная дверь громко хлопает.

Отец в сопровождении своей банды головорезов быстро входит в гостиную — и я понимаю, что план сорвался ещё за секунду до того, как он открывает рот.

— Совет. В моём кабинете, — резко бросает Винсент, пытаясь ослабить узел на галстуке. Но пальцы отказываются ему подчиняться, и, стремительно багровея от ярости, он одним движением срывает галстук через голову и швыряет прочь. — Немедленно, кретины!

— Что случилось? — я подхожу ближе, вглядываясь в его разгневанное лицо. Нет, быть такого не может. Неужели…

— Аддамс отказался.

Уже через считанные минуты весь ближний круг собирается за столом из красного дерева. Синклер, Короццо, Гамбино. И мы с отцом.

Винсент нервно измеряет шагами кабинет, опрокидывая в себя стакан за стаканом. Бутылка коньяка стремительно пустеет, а он по-прежнему молчит — брови нахмурены, губы сжаты в тонкую линию, на лбу от напряжения выступают вены. Я сижу как на иголках, барабаня пальцами по столешнице — в голове никак не укладывается осознание случившегося.

Почему Аддамс отказался?

Что пошло не так?

Неужели какой-то гребаный Чайна-таун ему важнее родной дочери?

За всю жизнь я встречал немало жадных до денег людей — взять хотя бы моего собственного отца — но никогда даже не мог представить, что жажда наживы способна перевесить родительскую любовь.

Пытаюсь припомнить вчерашний диалог с Уэнсдэй, чтобы отыскать хоть какое-то логическое объяснение, но безуспешно. Она говорила преимущественно о себе, ни разу не упоминая семью. Неужели у них с отцом настолько плохие отношения, что тот готов добровольно отдать дочь на заклание, лишь бы не лишиться прибыльной золотой жилы?

Да, у неё невыносимо стервозный характер.

Да, с ней неимоверно трудно.

Но такое… просто немыслимо.