Читаем Королева Таврики полностью

Когда купец бывал в благодушном настроении, он любил рассказывать о том путешествии, и Марина помнила его рассказы во всех подробностях, но все равно каждый раз слушала с интересом. Андроник часто упоминал о том, что двести лет назад, в славное время крестовых походов, Иерусалимом правила знаменитая королева Мелисанта, француженка по отцу и армянка по матери, внучка Тороса Эдесского. И эта красавица королева словно воплощала в себе слияние западной и восточной культур. Андроник описывал армянские церкви в Иерусалиме и Вифлееме, а также знаменитый Псалтырь Мелисанты, написанный на французском языке, но оформленный в византийских и армянских традициях. При этом он не упускал случая повторить, что его предки были в родстве с королевой Марфой, матерью Мелисанты. И Марина понимала, что ему так же заманчиво в это верить, как ей самой — в свое происхождение от князей Рюриковой крови. Подтвердить — впрочем, как и опровергнуть — вопросы столь древнего родства все равно никто не мог.

Еще Андроник рассказывал об Эдессе — древнехристианском городе, из которого в Константинополь был перенесен Нерукотворный Убрус Иисуса Христа. Также, по некоторым сведениям, именно из Эдессы крестоносцы вывезли таинственную Чашу Грааля, о которой было сложено много легенд.

Когда Андроник упоминал о византийской иконе святой Марины, виденной им в Триполи, падчерица его расспрашивала, а хороша ли ее небесная покровительница, изображения которой не было в кафинских церквах. Но отчим всякий раз наставительно отвечал, что красота есть не в чертах изображенного лица, а в святости, исходящей от иконы. Андроник был строгим и набожным человеком, и Марине приходилось при нем сдерживать свой живой и любознательный нрав.

После левантийского бальзама Андронику стало лучше, и он даже уснул, что принесло домочадцам временное облегчение. Таисия пошла с Мариной в церковь, чтобы помолиться о скорейшем выздоровлении мужа.

Церковь Святого Стефана была небольшой, но одной из лучших в православных кварталах. Иногда службу здесь правил отец Панкратий — суровый, немногословный грек, которого многие прихожане побаивались. Но Марине он нравился, потому что рассказывал ей о фресках, иконах, а главное — давал почитать книги из монастыря Святого Василия, где отец Панкратий ведал библиотекой и скрипторием. Как ни странно, но любознательность Марины, казавшаяся отчиму и матери суетной, не вызывала осуждения у строгого священника, который поощрял в людях склонность к духовным исканиям.

Сейчас отца Панкратия не было в церкви, а другие служители, равно как и прихожане, у Марины не вызывали интереса. Пока мать молилась, девушка молча смотрела на фрески, которые в церкви Святого Стефана казались ей особенными и завораживали исходящей от них внутренней силой. Эти фрески были подобны немногословной, но истовой молитве — столько в них было тревожного огня, движения и порыва. Их темный фон прорезали неровные вспышки белого света — словно духовные молнии, что выхватывали из сумрака мира святые лики, полные сурового вдохновения, и тонкие фигуры в струящихся складках одежд. Казалось, художник хотел передать зрителям некую важную мысль и вдохнуть в них сильное чувство.

Отец Панкратий однажды упомянул, что эти фрески написал мудрый греческий живописец Феофан, который родом был из Константинополя, но потом побывал во многих городах и землях, а после Кафы отправился на Русь. Марине не приходилось видеть Феофана Грека, но, глядя на его фрески, она представляла художника похожим на отца Панкратия — таким же строгим, молчаливым, но с удивительным сиянием в глазах, взгляд которых был одновременно и сосредоточенным, и беспокойным.

Марина остановилась напротив фрески, изображавшей таинство причащения. Лики Христа и апостолов, как и святая чаша Евхаристии, были озарены таким светом, что, казалось, художник знал секрет чудесной краски, впитавшей в себя небесные лучи. Этот свет пробуждал в душе Марины какие-то неизъяснимые чувства, словно звал к чему-то высокому, чего она не могла выразить словами.

И вдруг девушка услышала за спиной знакомый голос, негромко продекламировавший на латыни:

Она узнала голос итальянца Донато, утром виденного ею в аптеке.

Другой голос, явно принадлежавший Лукино Тариго, с насмешкой откликнулся:

— Это ты сам сочинил или кто-то из чванливых флорентийских писак?

— Нет, это старинный бургундский поэт Робер де Борон, — ответил Донато. — Он первый написал о Чаше Грааля. А эта православная фреска заставила меня вспомнить его строки.

— По-моему, для аргузия ты слишком образован, — хмыкнул генуэзец.