Читаем Королева пустыни полностью

«В студии Джона я высказала ему свое мнение, что никакая сила на земле не заставит Францию отказаться от сирийского мандата. Он это мнение воспринял с удивлением и беспокойством. После этой беседы я пошла прямо на обед с мистером Бальфуром, а потом, когда другие гости ушли, передала наш разговор с Фейсалом и повторила свое убеждение относительно позиции Франции. Мистер Бальфур… меня заверил, чисто неофициально, что он со мной согласен. Тогда я попросила его избавить Фейсала от иллюзий… чтобы он мог выбрать соответственный образ действий. Мистер Бальфур после этого пригласил Иэна Малькольма и сказал: “Иэн, запишите, будьте добры, ее слова, чтобы я не забыл информировать Ллойд-Джорджа”. Иэн достал из безупречного кармана изысканный блокнот, сделал нужную запись – и я, чувствуя, что блокнот Иэна – идеальное воплощение долгого ящика, через пару дней уехала из Парижа».

Лорд Артур Джеймс Бальфур, блеклый министр иностранных дел у Ллойд-Джорджа, в ноябре 1917 года издал декларацию, в которой британское правительство одобряло «Учреждение в Палестине национального очага еврейского народа». Гертруда, думая о соглашении Сайкса – Пико и всех сложностях, которые оно вызвало, написала сэру Гилберту Клейтону, бывшему главе арабского бюро в Каире: «К сионистскому заявлению мистера Бальфура я отношусь с глубочайшим недоверием. Если они там дома не делали бы заявлений, насколько легче было бы работникам на местах!»

Какой бы остротой ни отличалась сама декларация, ее формулировка была несколько разбавлена по сравнению с исходным тезисом «Палестина должна быть перестроена в национальный очаг еврейского народа». Когда кабинету представили первый проект декларации, сэр Эдвин Монтегю, государственный секретарь по делам Индии – тот, кто отчитал Гертруду за изложение ему своей точки зрения через голову А. Т. Уилсона, – решительно ей воспротивился, несмотря на то что сам был евреем. Он сказал, что сионизм – «вредная политическая религия, совершенно непригодная для патриотически настроенного гражданина Соединенного Королевства». Должен ли он сам, спрашивал Монтегю, быть лоялен Палестине? И как это скажется на правах евреев, живущих в других странах? Многие еврейские лидеры на Западе считают, что предложить евреям Палестину – очень плохая услуга еврейству. Более того, евреи, уже живущие в Палестине, с ужасом предвидят беды, которые может причинить сионизм. В поддержку своей точки зрения Монтегю прочел кабинету хорошо обоснованное письмо от Гертруды, чьи убедительные слова привели к переформулировке документа. Ее злила манера сионистов и государственных деятелей на конференции говорить о Палестине так, будто бы там вообще нет людей, и она ясно видела, что арабы и евреи не могут мирно жить бок о бок. Еще в 1918 году она писала Клейтону:

«Палестина для евреев всегда казалась нам невозможным предложением. Я не верю, что это можно осуществить, и лично я не хочу, чтобы это осуществилось, как я говорю при каждом удобном случае… Чтобы удовлетворить чувства евреев, придется отбросить все разумные политические соображения, в том числе желание огромного большинства населения».

Это был не первый раз, когда мечта сионистов о родине исключала из рассмотрения вопрос о людях, которые там уже живут. Первый сионистский конгресс в 1897 году выработал план покупки Уганды в качестве новой родины для евреев. Через тридцать лет – как быть с правами уже существующей в Палестине общины? Там жило пятьсот тысяч арабов, четыре пятых населения. Как осуществить защиту, обещанную декларацией, если Палестина станет домом еврейского народа?

Половина всего еврейского народа жила в тот момент в так называемой черте оседлости – нынешняя Беларусь, Украина и восточная Польша. Эта земля задыхалась летом, мерзла зимой и была бедной круглый год. Русское правительство почти не защищало семь миллионов своих евреев, которые постоянно страдали от погромов и антиеврейских беспорядков. Некоторые из них уходили в революцию, как Троцкий, а сотни тысяч уезжали начинать новую жизнь в Америку и Западную Европу. К началу войны в Америке жили три миллиона евреев, а в Британии триста тысяч, многие из которых были беженцами.