Читаем Королева пустыни полностью

Этот шейх был из тех бедуинов, что принимали современную жизнь. У него был обширный пальмовый сад возле Кербелы, приносящий ему хороший доход, но на шесть месяцев в году шейх возвращался к кочевой жизни. Гертруда засвидетельствовала ему свое почтение в пустыне на обратном пути в Дамаск из Хаиля в 1914 году, едва разминувшись с одним из многочисленных газзу протурецкого племени шаммар. Фахад-Бег принял ее «с добротой почти отцовской», и ей «очень у него понравилось». Они сидели в его шатре на красивых коврах, Гертруда восхищалась его ястребом и великолепной гончей, растянувшейся у ног хозяина, а также была представлена его последней жене и младенцу. На следующий вечер шейх пришел к ней в шатер с ответным визитом, сопровождаемый рабами, несущими ужин, какого она уже много месяцев не видела, и они сидели под звездами, обсуждая вопросы политики.

Сейчас Фахад-Бег рассказал, что к нему приходят партии турецких и немецких офицеров, неся мешки золота, и хотят купить преданность племени аназех. По ее просьбе он послал в пустыню сыну указание – не пропускать через свою территорию вражеские караваны и прекратить с ними всякую торговлю. Гертруда устроила для него совещание с Коксом и Уилсоном, и шейх сообщил им, какое серьезное впечатление произвело на него одно из ее писем.

«“Я позвал своих шейхов, – рассказывал он (а я чувствовала себя все более и более Персоной), – прочел им твое письмо и сказал им: “О шейхи! – Тут он сделал паузу. – Вот эта женщина – вот такими должны быть мужчины!”

Это восторженное заключение в мгновение ока вернуло меня на мое истинное место».

Укомплектованный новыми зубами, Фахад-Бег готовился вернуться в пустыню. Но до его отъезда Гертруда отвезла его на багдадскую авиабазу, где он впервые увидел самолеты и посмотрел на демонстрацию полетов. Потом она подвела его к стоящему на земле самолету, и шейх осмотрел кабину. Изрубленный старый воин сделал нерешительный шаг-другой внутрь и попросил Гертруду: «Не выпускай эту штуку!»

Но как бы ни любила Гертруда Ирак и его народ, здешний климат был для нее неподходящим, и ее здоровье страдало. Иногда летом температура поднималась выше 120[33] градусов, а зимой бывало так холодно и сыро, что приходилось весь день ходить в меховой одежде. Соответственно у секретариата имелись зимние и летние помещения. Гертруда особенно любила переезд на зимние квартиры, из темных холодных комнат в солнечные, открытые воздуху. Она придавала своим офисам уют и очарование не только потому, что ей так больше нравилось, но и из-за постоянного потока посетителей. Она писала:

«Наш офис – чудесное место… два больших дома, построенных вокруг двориков на реке. Мой весь закрыт матами и шторами от солнца, и в нем стоит чудесная прохлада. Письменный стол, большой стол для карт, софа и несколько стульев с белой хлопчатобумажной обивкой и красивой персидской вышивкой, 2–3 очень хороших коврика на каменном полу и пара редких старых персидских стеклянных ваз на книжной полке черного дерева. По всем стенам карты… Карты – моя страсть: люблю видеть мир, с которым работаю, и за географией все приходят ко мне в комнату».

На веранде, идущей вокруг двора, сидели в ряд кавассы – служители офиса в мундирах военного образца, готовые бежать с поручениями. Офис майора Мэя, финансового советника, находился через двор от Гертруды и рядом с шифровальной. Ручной павлин, каким-то образом прикрепившийся к секретариату, любил сидеть у него в кабинете, но иногда навещал Гертруду.

Арнольд Т. Уилсон, заместитель Кокса, – или А. Т., как его всегда называла Гертруда, – занимал соседнюю с ней комнату. Сложно было сказать, кто из них больший трудоголик. В обеих комнатах густо стоял сигаретный дым, обращаемый в призрачные кольца медленными потолочными вентиляторами. Под богатырской фигурой А. Т. частенько потрескивал стул. Иногда Уилсон работал до поздней ночи, прихватывая несколько часов сна на полу перед началом нового рабочего дня на рассвете. Изначально он очень сопротивлялся участию женщины в управлении, которое считал чисто мужским делом. Гертруда написала о нем своим родным небольшое письмо: «Мне с ним, знаете, трудно пришлось, когда я только тут появилась, сейчас мне смешно, когда я об этом думаю… [А. Т.] поначалу считал меня “прирожденной интриганкой”, а я, что естественно, смотрела на него с некоторым подозрением, зная, что он обо мне думает… Кажется, я смогла несколько расширить его взгляды».

В перерывах между приемами посетителей Гертруда писала всеобъемлющие доклады и меморандумы, теперь признанные как самые ясные и наиболее удобочитаемые документы, выходившие из арабского бюро.