Мод посмотрела на меня расширенными от ужаса глазами, потом бросила взгляд на шмыгающих носом детей — для того, верно, чтобы убедиться, что они ничего не поняли. После этого она снова повернулась ко мне. Глаза Мод были все так же широко открыты. Она хватала воздух ртом, словно вытащенная из воды рыба.

— И на вашем месте, — продолжала я, — я постаралась бы избавиться от присутствия человека, который может предоставить и другие доказательства того, что произошло здесь в тот самый день. Как вы сами сказали: «Я для тебя многое сделала, Хью». Ну, раз вы оказались такой сварливой особой, может, он убедится в том, что я могу подкрепить свои слова доказательствами, и станет свидетельствовать против вас?

Моя мачеха выглядела такой испуганной, что я на миг даже почувствовала себя виноватой перед ней — у меня ведь не было доказательств, одни только бередящие душу подозрения, рожденные долго скрываемой неприязнью. Мод явно боялась сказать мне еще хоть слово. Она молча ушла в свою комнату, а мне пришлось в последний раз ухаживать за малышами. На мою мачеху все это подействовало так сильно, что в ту же ночь у нее начались родовые схватки, и с моей помощью она произвела на свет слабенькую девочку. Мод дала ей имя Кэтрин, словно пытаясь задобрить меня или подкупить. Я качала и целовала крошку, свою тезку, но теперь уже ничто не могло удержать меня дома. Прошло два дня, и я обратила лицо свое к югу, в сторону другой семьи — более богатых и более знатных Чамперноунов.

И лишь много лет спустя, уже работая на Кромвеля, а затем и на Тюдоров, я поняла, что все эти приемы: ложь, полунамеки, блеф, — все те методы, которые я использовала против женщины, отравлявшей мои дни, стали прекрасной подготовкой к предстоящей жизни в Лондоне.

Глава третья

Бигбери-он-Си, Девон,

19 июля 1526 года

— Просто не верится, что ты никогда не видела моря! — закричала мне Джоанна, когда мы, взявшись за руки, бежали с ней босиком по широкому пляжу к волнам.

Юбки мы подтянули повыше и подвязали, обнажив ноги почти до колен. Из-за этого мы не могли делать широкие шаги, но все равно песок и набегающие волны приятно ласкали обнаженную кожу. Чайки, важно расхаживавшие по берегу, с криками разлетались от нас, а мы пытались бежать, насколько позволяли повязки на бедрах, удерживающие юбки.

Я подумала, что Джоанна совершенно права. Мне двадцать лет от роду, а я до сих пор не видела полоски воды шире нашей речки Дарт. Но я провела в Модбери уже восемь месяцев и столько всего повидала — а если мастер Кромвель не забудет обо мне, то увижу еще и не такие чудеса, как этот широкий простор перекатывающейся воды.

— Подожди, скоро нахлынет прилив, а потом море отступит, — сказала мне Джоанна. Я вознесла хвалу Богу за то, что именно она стала моим ближайшим другом и направляла меня в этой новой жизни. — Во время отлива мы пойдем по дамбе во-он до того островка, видишь? — крикнула она, указывая пальцем, ее голос звенел от радостного возбуждения. — Только надо успеть вернуться через песчаные отмели к определенному часу, не то прилив нас проглотит, как морское чудовище!

В то первое лето, которое я провела в семье сэра Филиппа Чамперноуна в Модбери, Джоанне исполнилось одиннадцать лет. Она уже была обручена с соседом-помещиком, Робертом Гамиджем — его она хотя бы знала и относилась к нему с симпатией. Джоанна была очень похожа на свою мать и двух сестер: темные волосы, красивые зеленые глаза, изогнутые, словно крылья ворона, брови, приятный овал лица, молочно-белая кожа. Чтобы защитить кожу от солнца, мы носили плетеные шляпки с широкими полями, и их яркие разноцветные ленточки весело развевались на соленом ветру.

Позади нас, стараясь не отстать, бежала тринадцатилетняя Элизабет (мы называли ее Бесси). Она тянула за руку Кэтрин (или Кейт), самую младшую из всех Чамперноунов — ей было восемь. Впереди неслись мальчики: Джон, которому недавно исполнилось восемнадцать, наследник отцовского поместья, и Артур, всего на год моложе брата, — оба худые, долговязые. Артур, как всегда, то и дело оборачивался и пожирал глазами мою вздымающуюся грудь, спрятанную под тугим корсажем. Сегодня он жадно разглядывал и мои ноги. Я ощутила легкое беспокойство, но, по правде говоря, то был день нашей свободы, день, когда не стоило обращать внимания на запретные чувства, которые Артур питал ко мне и тщетно пытался скрывать.