Людовик, однако, не поддался первому побуждению. Убить студента было бы крайне неразумно. Они пользовались значительными привилегиями, университеты всегда защищали и покрывали их, кроме того, убитый вполне мог оказаться младшим отпрыском или, в крайнем случае, любимым незаконным сыном могущественного иностранного государя или вельможи. Поэтому вместо того, чтобы обнажить кинжал, Людовик проворно и бесшумно подбежал к полукругу, который образовали озверевшие юноши, и неожиданно оглушил одного из них эфесом своего меча. Тот в падении выронил факел, и тогда дофин, подобрав его, принялся размахивать им направо и налево, словно дубинкой. Он кричал, как кричал когда-то на поле брани, тыкал факелом в лица ошалевших студентов, и они в смятении и ужасе отшатывались от него. «Вот тебе, жалкий трус! Вот тебе, малодушный пёс! Вот тебе, гнусное отродье!» — некоторым он обжёг пальцы, другим опалил волосы, но рука его, привычная к ратному делу разила достаточно умело, чтобы не переусердствовать. Внезапно он услышал собственный крик, торжествующий крик, который нёсся вдогонку разбегавшимся в беспорядке, наступавшим на края своей одежды студентам: «Сходите к портному, ребята, пусть он укоротит ваши куртки, и впредь не выходите на улицу без взрослых!»

Догнав белобрысого главаря, Людовик решил пойти на хитрость. Он совершил молниеносный выпад факелом, и студенческая мантия тут же вспыхнула. Пока товарищи белобрысого, сгрудившись вокруг него, тушили пламя (в конце концов им удалось сорвать с него мантию и затоптать огонь), Людовик успел подхватить полуживого калеку и оттащить его в спасительную тень одной из арок.

— Теперь беги со всех ног, — прошептал он.

— Господин мой, спаситель, благодетель, я не могу бежать!

— Они так сильно помяли тебя, бедолага?

— Я всегда хожу помятый. Это ничего, к этому я привык. Дело в ногах. Они обе вывихнуты, они отказываются мне служить. Я не могу идти, господин мой.

— Тогда мне придётся тебя нести, — недовольно пробурчал Людовик. Ему не хотелось оставаться в этом квартале. Почтенные бюргеры, встревоженные криками и к тому же живущие в вечном страхе перед пожаром, один за другим высовывались из своих жилищ и с тревогой взирали на разбросанные по мостовой факелы. Откуда-то вдруг донёсся свист караульного. Студенты разбежались кто куда: одни вверх по аллеям, другие за угол, третьи поспешили в тень, увлекая за собой оглушённого приятеля.

Людовик посадил горбуна к себе на плечи:

— Где твой дом?

— У меня нет дома. В Лувене я чужой. Я приехал сегодня утром из Тильта, чтобы здесь заработать своим ремеслом.

Дофин почувствовал, как что-то влажное и липкое потекло вниз по его рукаву, когда он попытался придать своей живой ноше более удобное положение. Это что-то было ему знакомо.

— Ты истекаешь кровью, мой добрый ремесленник, — Людовик решил, что несчастный малый, должно быть, добывает себе пропитание обычным для убогих способом: бродит по городам, показывая фокусы за медный грош на грязных перекрёстках, — будет лучше, если я отнесу тебя к лекарю.

— Я сам лекарь, — калека произнёс эти слова со всем достоинством, отпущенным ему природой, — рана пустячная, просто этот англичанин выбил мне два-три зуба. Но я сделаю себе новые. Красивые белые зубы. Не нужно ли вашей милости вставить пару прекрасных новых, ослепительно белых зубов?

— Благодарю, пока не нужно, — рассмеялся Людовик.

Через некоторое время он ощутил, как тело горбуна обмякло и отяжелело. Видимо, тот потерял сознание.

А ещё немного позже той ночью хлопотавшие на кухне слуги герцога Филиппа были несказанно удивлены и озадачены при виде дофина, который вошёл через заднюю дверь с грязным и избитым горбуном не плечах.

Людовик велел им позаботиться об этом человеке и вскоре совершенно позабыл о своём приключении.

Глава 31

К удивлению дофина и сильнейшей досаде графа Карла Шароле, герцог Филипп придал этому происшествию большое значение. Однажды Карл сказал Людовику с завистливой злобой в голосе:

— Мне посоветовали держаться с вами начеку. Все заметили, как очарован отец вашим поступком. Вы ведь точно знали, как произвести впечатление на его романтическую натуру, не правда ли? Он только и говорит о том, что вы показали всем пример истинного христианского милосердия и рыцарской отваги. А в следующее воскресенье епископ намерен читать проповедь на тему притчи о добром Самаритянине. Отец подарил горбуну новое платье и даже позволил ему побрить себя. Чего я никак не могу понять, так это как вы оказались на месте событий!

— Совершенно случайно, — произнёс Людовик невозмутимо, — я просто проходил мимо.

— Поистине чудесное совпадение!

— Этот малый действительно оказался лекарем?

— Отец утверждает, что никогда ещё не был так чисто выбрит.

— Это говорит только о том, что калека — хороший цирюльник.

— Вы разочарованы этим, монсеньор?

— Отчего же? Я пока ещё не нуждаюсь в лекарях.

— Не сомневаюсь в этом.

— Напротив, умелый цирюльник мог бы оказаться мне весьма полезен.