Читаем Король-паук полностью

Людовик знал Филиппа Бургундского почти с самого своего рождения — элегантный, обаятельный человек, обладающий громовым басом. С шеи герцога каскадом драгоценностей ниспадала тяжёлая цепь, на которой безвольно, словно повешенный, болтался агнец ордена Золотого Руна. Людовик помнил, как играл этим агнцем в детстве, сидя на надёжных широких коленях дяди. Орден был нежёстким и легко гнулся, но дядя сказал, что он сделан из особого металла, секрет выплавки которого известен только бургундским мастерам.

Теперь герцог поседел, голос его уже не звучал так страшно, и, конечно, сейчас он казался гораздо меньше ростом. Людовику пришло в голову, что это детское воображение, которому всё вокруг представляется огромным и сильным, рисовало таким и Филиппа. К тому же властитель Бургундии раздался на пару дюймов в талии, и вот уже несколько лет подряд, каждую весну, ею парадные доспехи приходилось чуть расширять. Герцог любил подтрунивать над собою, говоря, что таким образом он проявляет заботу о своих литейщиках, оружейниках, резчиках по металлу и художниках, которые работают чернью по серебру, обеспечивая их постоянным заработком. А доспехи Филиппу были нужны каждую весну только для шуточного поединка с кем-нибудь из его крупных вассалов, которые неизменно прибегали к маленькой хитрости — как бы пропускали эффектный, но совершенно безвредный удар герцогского копья и «терпели поражение», а герцог тем самым доказывал восторженным зрителям, что рука его не ослабла, и он так же полон сил, как и в молодые годы.

Единственным, кто за последние несколько лет осмелился помериться с ним силами всерьёз, был его собственный сын Карл, граф Шароле. Герцог назвал его отважным и пылким, мать назвала его безрассудным. Однажды, после одной из жарких схваток, герцогиня «взбунтовалась» и два дня не прикасалась к пище, пока оба близких ей человека, сын и муж, не поклялись на святом кресте никогда не биться друг с другом на турнирах. Они сдержали клятву и на турнирах никогда больше этого не делали.

Кстати, герцог Филипп ужасно гордился этим крестом, считал его священной реликвией, хотя получил он его от Великого Османа. Султан послал бургундскому владыке это изображение распятого Христа из Святой Софии после падения Константинополя. К нему было приложено верительное письмо, начертанное турецкими буквами, прочесть которые не мог никто в Бургундии, и подписанное по-гречески кардиналом Виссарионом и патриархом Геннадием. Впрочем, как оказалось, греческого языка при герцогском дворе тоже никто не знал, так что содержание письма оставалось загадкой до тех пор, пока в Европу не прибыли, после месяцев трудного пути, первые греческие учёные и монахи — обломки далёкой трагедии, разыгравшейся на берегах Босфора, и не перевели письмо. Только так герцог Филипп открыл, что является обладателем бесценного сокровища и что Великий Осман, между прочим, обращается к нему как к «Великому Князю Запада».

— Всё-таки они там, в Турции, слышали о нас, — удовлетворённо потирал руки герцог, — и ещё не раз услышат и даже увидят, когда мы придём туда сами с нашими мечами и с твоими пушками, Людовик, мальчик мой...

Людовик слушал его молча, не напоминая о том, что пушки брошены в Дофине, а Анри Леклерку даже не нашлось дела на бургундском оружейном дворе, на котором, по отзывам самого Анри, работа шла вяло, а орудия отливались весьма устаревшие.

— Похоже, здесь не относятся к артиллерии всерьёз, — сказал как-то Анри дофину наедине.

Жизнь изгнанников в Бургундии была почётна, безопасна и наполнена удручающим бездействием. Один только Карл любил артиллерию и понимал в ней толк. Он несколько раз очень подробно расспрашивал Анри о новых разрывных орудийных ядрах и жадно внимал пространным объяснением, пестрившим непонятными техническими терминами.

— Тебе не следует быть столь откровенным с этим юнцом, Анри, он не в меру горяч, — предупреждал дофин, — он всё время твердит о крестовом походе. Я не верю ему. Пушки ему нужны для чего-то другого.

— А вам понятны были мои объяснения, монсеньор?

— Сказать по правде, нет, Анри.

— Не расстраивайтесь, монсеньор, эту тарабарщину никто не поймёт, — и оба от души рассмеялись.

Как всегда, они отлично поняли друг друга. Зависть к Бургундии и страх перед нею глубоко коренились во французских сердцах, и даже в этой почётной ссылке у гостеприимных и радушных хозяев Людовик и его соратники не могли от них избавиться. К тому же Карл Шароле обладал необузданным нравом и был склонен впадать в крайности, в противоположность самому дофину, сознательно и последовательно избегавшему их всю жизнь и инстинктивно не доверявшему максималистам.

По случаю приезда дофина, а также желая в соответствующей обстановке объявить о начале крестового похода, герцог Бургундский устроил грандиозный праздник. В былые времена, когда турки ещё только угрожали нашествием, христианское воинство постилось и возносило молитвы. Ныне же, когда они не только угрожали, но и завоёвывали христианские земли и вырезали целые деревни, первый из рыцарей христианского мира веселился.