Читаем Король-паук полностью

Долгие годы кропотливого труда будут в одночасье перечёркнуты, все его реформы в Дофине отменены, все силы, разбуженные им к жизни и приведённые в движение, повёрнуты вспять. Его мысленному взору представились разрушенные дороги, срытые замки, горящие леса. Крестьян, сохранивших ему верность, просто вырежут. Они этого не заслужили. И никакие уловки, никакое ложное сообщение о бунте на сей раз не поможет. И ему вряд ли удастся угрозами или мольбами убедить Людовико снова прийти на помощь. Три года назад шансы на успех были довольно призрачными. Сегодня всякое сопротивление оказалось бы совершенно безнадёжным, и Людовико это понимал. Обращаться за поддержкой к императору тоже было бесполезно, даже если бы Людовик решился вовлечь Францию в новую большую войну.

Франция же деятельно углубляла дипломатическую трещину между Дофине и Савойей. Людовик знал о тайном давлении короля на Людовико, верным признаком этого давления было уже го, что выдача приданого Шарлотты внезапно прекратилась.

А затем с северной границы пришла весть о том, что французы укрепляют посты, потом сообщили, что в Лионе собираются войска и, наконец, что сам король присоединился к ним.

— Пока к ним не прибыла артиллерия, мы можем быть спокойны, — сказал дофину Анри.

— Боюсь, она не замедлит к ним прибыть, — мрачно вымолвил Людовик.

На следующий же день гонец прискакал с известием, что Жан Бюро присоединился к королю с целым парком тяжёлых орудий. На это Анри сказал:

— Наши орудия ни в чём не уступят королевским, а наши зажигательные ядра превосходят его ядра.

— Генерал Леклерк, вы хотите гражданской войны во Франции?

— Если такова ваша воля, монсеньор.

— Гражданской войны, как в Англии?

— Да, если её хотите вы.

— Не думаю, что я хочу гражданской войны. Кроме того, на этот раз мы, несомненно, потерпим поражение.

— Что вы собираетесь делать?

— Не знаю.

В довершение всего пронёсся слух, — и он не замедлил подтвердиться, — о второй французской армии, которая продвигалась через Арманьяк, постепенно смещаясь к востоку. «Они не оставили нам шанса!» — с горечью восклицал Людовик, но он вынужден был отдать должное замыслу неприятеля. Две грозные армии, закалённые в столетних боях с англичанами, медленно охватывали Дофине с обеих сторон, готовые соединиться в один могучий кулак.

В смятении он с надеждой обратил свои взоры на юг, но король Рене ответил, что ни ему, ни самому Людовику, как князьям Империи, не пристало вовлекать себя в военные действия, не получив повеления от своего сюзерена, Фридриха, который, как вы знаете, никогда не воюет. Кроме того, я отнюдь не склонен обнажать меч против Карла, мужа пусть скверного — моей покойной сестры. И в любом случае мы были бы разбиты. В свою очередь он предлагал Людовику убежище и защиту в Провансе. «Впрочем, я не уверен, что смогу долго укрывать вас». Было очевидно, что лихие дни старого Рене позади, и теперь он с возрастающим страхом следит за передвижениями французских сил.

В один из последних дней августа в Гренобль прибыл бургундский посланец. Герцог Филипп, трезво оценив положение, написал племяннику всего одну фразу: «Людовик, мой мальчик, не валяй дурака».

— Мой дорогой дядюшка не особенно щадит моё самолюбие, — заметил дофин.

— Я предлагал составить письмо в форме двустишия, — несколько дерзко вмешался юный посол, — но, как вы видите, герцог предпочёл собственноручно написать вам.

— Но кто же вы, мой юный друг?

— Я — Филипп де Комин, сьер д’Аржансон, главный секретарь его светлости, вашего дяди Бургундии.

Посол был дерзок и бесстрашно язвителен, но Людовик знал, что при этом он был талантлив и пользовался безграничным доверием герцога Филиппа.

— Вот как. Я представлял вас себе гораздо старше. Что же это было за двустишие?

— Его сочинил не я, монсеньор. Я стараюсь никогда не забывать тот добрый совет, что получил паладин Роланд в роковой день Ронсеваля. Он не последовал ему, и он погиб.

И молодой бургундец произнёс двустишие из «Песни о Роланде» о необходимости быть не только смелым, но и разумным на том старинном языке, который в наши дни очень немногие помнят.

— Я ожидал, что мой дядя станет убеждать меня стоять насмерть и сражаться, не думая о том, чем это может кончиться.

— Ваш дядя Бургундия в полной мере наделён способностью отличать возможное от невозможного, монсеньор, и мечты о славе не затмевают его разума.

— Какой же совет он даёт мне?

— Я получил повеление не возвращаться в Бургундию без вас. Бургундия обильна и благодатна, и на чужбине я тоскую о своей родине.

— То же самое я могу сказать о Франции, Филипп де Комин. Я подумаю об этом.

Внезапно в Гренобль из Щамбери прискакал на коне сам герцог Людовико с убийственной новостью.

— Если бы у нас осталась хоть малейшая надежда на успех, я не оставил бы вас, — заявил он, — но взгляните на эту императорскую грамоту. Я получил её сегодня из Вены. Гонец очень спешил: золотые императорские двуглавые орлы, которыми расшит его костюм, были в пыли, а лошадь — вся взмылена. Боюсь, нам остаётся только подчиниться.