Читаем Король Давид полностью

Объезд надела племени Ашера они завершили в селении Хоса на самом берегу моря, напротив острова, где стоял финикийский город Цор. Пересчитав мужчин племени Ашера, Иоав с отрядом отправился в Цор, так как ему сказали, что у ворот этого города собирается самый большой рынок рабов в Кнаане. Цоряне сделали насыпь через залив от побережья к своему острову, и по ней, с опаской поглядывая на морские волны, непрерывно шли караваны верблюдов и ослов, плелись стада овец и коз. Рабы в разных местах чинили насыпь. Повсюду горели костры и продавались птичьи и черепашьи яйца, дымились горшочки с похлёбкой из рыбы и моллюсков отвратительных для иврим. У края насыпи они разглядели присыпанные песком глиняные трубы, входящие одна в другую.

– Это – водопровод, – объяснил проезжавший рядом на ослике купец. – На острове всего один колодец, и его сохраняют на случай войны. Если подойдёт сильный враг, жители быстро разрушат эту насыпь, но не останутся без воды. А в мирное время воду они получают от иврим, из горных источников, которые вокруг Хосы. Стоит вашему королю приказать, и племя Ашера оставит Цор без воды. Теперь поняли, почему Цор всегда будет другом иврим? – засмеялся купец. Потом спросил: – Вы идёте продавать или покупать?

– Не то и не другое,– ответил Иоав. – По обычаю наших отцов, мы должны постараться выкупить рабов-иврим.

– Да поможет вам Бог! – пожелал им купец. – В Цоре самые дешёвые рабы.

Он стегнул ослика верёвкой и догнал свой караван.

В Восьмом месяце, или, как его называли кнаанеи, месяце Бул, посланцы Давида были на юге Земли Израиля. Передав командование отрядом Итаю из Гата, Иоав велел ему закончить пересчёт воинов племени Шимона в Негеве, а потом ехать в Беэр-Шеву – их главный город. Сам он с двумя молодыми солдатами направился прямо туда повидать старого приятеля, лекаря Овадью. С ним он хотел поговорить о странном поведении биньяминитов из отряда Адриэля из Мелхолы после того, как они побывали в селении хивви, живущих среди болот. Мстители-биньяминиты возвратились оттуда вялыми, понурыми. Вечером они приходили последними к горшкам с похлёбкой и первыми уходили спать. Ночью, когда другие солдаты придвигались поближе к костру, с биньяминитов лил пот, а головы раскалывались от боли. Но к утру они вели себя, как ни в чём не бывало, и смеялись, когда их принимали за больных.

У Иоава бен-Цруя не было своих детей, и все отцовские чувства он перенёс на солдат – может, поэтому он и встревожился раньше других командиров. Сначала командующий говорил себе, что ничего страшного, просто биньяминиты ещё не пришли в себя после поисков хивви среди болот. Но проходили дни, и Иоаву начало казаться, что и другие воины в его отряде стали тихими и не радуются близкому возвращению домой. Через неделю он уже не сомневался, что его отряд идёт в Город Давида больным, и только несколько человек, включая его самого и Итая из Гата, здоровы. Иоав приносил жертвы на всех жертвенниках, мимо которых проходил его отряд, он то проклинал Давида за его затею, она была ему противна с самого начала, – то говорил себе, что болезнь вовсе не наказание Господа за пересчёт Его народа, что нужно, не колеблясь, выполнять приказы помазанника Божьего, и тогда солдаты сразу выздоровеют. Иоав побил лекаря отряда за беспомощность, когда тот сказал, что в Вавилоне больных привозят на городской рынок и слушают, что помогло другим при такой же болезни.

Иоаву нужно было и посоветоваться с Овадьей, и попрощаться с ним – больше не придётся бывать в Беэр-Шеве.

Возле входа в дом Овадьи, как возле каждого лекарского дома в Кнаане, росло фисташковое дерево. Издали оно казалось розовым, для иврим это было знаком зимнего, Восьмого месяца. Летом дерево стояло зелёным, а весной, в Песах, когда начинался отсчёт года, – красным, оно расцветало. По этим сочетаниям и оттенкам красок иврим умели точно узнавать, какой наступил месяц, сколько ещё продлятся холода и даже какая предстоит зима, дождливая или сухая.

Иоав больше всех деревьев любил фисташковое. В детстве, как все мальчики в Бейт-Лехеме, он слизывал с его стручков матовую смолу и жевал её. Во рту делалось прохладно, дыхание очищалось. Дети обожали орешки – фисташки, взрослые смазывали соком из листьев трещины на коже и клали древесную смолу в дупло больного зуба. Овадья ещё при короле Шауле настоял, чтобы солдаты перед сражением пили отвар из коры фисташкового дерева. «Тогда, – обещал он, – ваши раны будут заживать быстрее». Овадья считал, что фисташка помогает при любой болезни. Иоав тоже так считал. Он любил и берёг дерево возле его дома в Городе Давида, и все знали, что если командующий не в стане, значит, он сидит в тени под своей фисташкой.

Иоав привычно протянул руку, чтобы набрать розовых листочков и пожевать, пока не пройдёт сухость в горле, но, едва взглянув на дерево, отдёрнул руку: после того проклятого боя в Эфраимском лесу на каждом фисташковом дереве виделся ему повисший на волосах Красавчик.