Читаем Кормилец полностью

Кажется, последние несколько дней я чувствую себя лучше. Навязчивые состояния случались, но не такие глубокие, как, скажем, неделю назад. Хотя да – это кое-что мне напоминает. Студенческие пьянки. Стоишь в туалете у зеркала и пытаешься критически оценить себя. И чем ты пьянее, тем кажешься себе нормальнее. Но это так, лирическое отступление. Ближе к делу.

Из кабинета гинеколога мы вышли втроем. Я, Марина и наш еще не рожденный ребенок. Я чувствовал его присутствие, хотя он и был размером меньше спичечной головки. Я обнял жену в коридоре и чуть не расплакался. Это было действительно чудо. Тем же вечером я собрал ребят: Никиту, Мишку и Андрея. Накрыл стол в кафе. Не сказал, по какому поводу, но, думаю, друзья меня поняли.

Долгожданная беременность наполнила нашу жизнь радостью и смыслом, как бы банально это ни звучало. Марина ожила и похорошела, как будто вышла вместе с травой и деревьями из зимней спячки.

– Расцвела, – сказала как-то мама. – Значит, будет мальчик. От девочек дурнеют.

Палочку «Эвитеста» с двумя красными полосками Марина заламинировала и носила в сумочке как талисман, приносящий удачу.

В «Психологии» за две тысячи восьмой год есть статья, автор которой на полном серьезе утверждает, что беременность всегда порождает ревность мужа к еще не рожденному ребенку. Я смеялся в голос, когда читал этот опус. Беременность сблизила нас с такой силой, что казалось, будто в кровь нам подсыпали магнитного порошка. Маринины набухшие груди с потемневшими влажными сосками подолгу не давали мне заснуть, и совет гинеколога свести половые отношения к минимуму звучал проклятием. Но главное, что замаячивший на горизонте ребенок связал нас духовно. Я все время думал о Марине. Звонил ей каждый час. Старался пораньше вернуться с работы и не отпускал ее далеко от себя. Вечерами, поужинав, мы забирались на диван и, обнявшись, подолгу сидели вместе. Марина тогда работала в юридическом отделе кондитерской фабрики и приносила с работы крекеры. У нее появился аккуратный круглый животик. Мы жевали печенье, запивали чаем и болтали до поздней ночи. Я часто гладил ее по животу. К тому моменту Шматченко уже почти год был моим пациентом.

– Это очень редкий случай гебефренической шизофрении, – сказал как-то Борис Алексеевич. – Невероятно поздний дебют, атипичное течение, двухуровневый бред – как раз для вас, молодой человек. Вы получите уникальный опыт.

В части опыта он не ошибся.

Памятуя о том, что лечение – это совместная работа врача и пациента, я старательно выстраивал отношения с Шматченко. Я перевел его в другую палату после того, как он пожаловался на буйных соседей, которые не давали ему спать по ночам. Я поговорил с поварами, чтобы они разрешали ему после ужина брать с собой из столовой щепотку соли. Присутствие соли в кармане успокаивало его. На доброе отношение пациент ответил зеркально и превратился из злобной мумии в чудаковатого деда. Да, иногда приступы агрессии все же случались, но он научился сдерживать себя, и смирительную рубашку на него больше не надевали.

Шматченко много и охотно рассказывал о своей бывшей работе в качестве хозяина зоомагазина. За ширмой историй про кроликов и морских свинок я видел ранимого несчастного человека. Мне было немного стыдно за собственную реакцию на его приступ при первом знакомстве в шестом кабинете, но по обоюдному молчаливому согласию мы никогда с ним не обсуждали тот случай.

Насколько я понял, народным целителем он стал сразу после того, как вынужден был закрыть магазин. Вряд ли это была попытка одурачить людей, скорее первое проявление болезни. Именно в тот период сумасшествие расцвело в нем пышным цветом. Весьма вероятно, что именно банкротство магазина, который он создал и в котором проработал много лет, стало причиной болезни.

Шматченко неплохо разбирался в травах, знал наизусть крупные фрагменты из Библии (случись ему встретиться с тещей, уверен, они нашли бы о чем поговорить) и не любил говорить о том, как переквалифицировался из бизнесмена-натуралиста в знахаря, хотя именно этот период представлял для меня наибольший интерес. Но я не настаивал. По совету заведующего отделением неприятные разговоры я дозировал так же тщательно, как провизор подбирает дозу змеиного яда.

Как-то осенью я случайно обнаружил в бумагах Шматченко два старых медицинских заключения. Согласно первому у него был запущенный диабет второго типа. Согласно второму – рак двенадцатиперстной кишки четвертой стадии. В последней строчке документа было написано: «Симптоматическое лечение по месту жительства», что означало отказ хирурга оперировать. По сути, эта бумага восьмилетней давности была посмертным эпикризом человека, который сейчас оказался моим пациентом. Весьма вероятно, что диагноз был поставлен ошибочно. И все же такая находка существенно изменила мои взгляды и на сумасшедшего целителя, и на народную медицину. Иронии и скепсиса поубавилось.