Читаем Конвейер смерти полностью

– Чего шепчетесь? Задачи получили? Вперед! – гаркнул танкист, майор Коваленко. – Я прямо сейчас пойду и осмотрю своих бронелобых на позициях! Там у ротного такая замечательная самогонка выгнана! Не желаете присоединиться?

– Спасибо, у нас сегодня поминки по Сбитневу, – отказался я, нахмурившись.

– А у меня желудок побаливает, – объяснил свой отказ Оладушкин.

– Василь Васильич! Да таким лекарством его только и лечить! Ядреный первач! Зря отнекиваешься! – подбодрил товарища замполит-танкист.

– Нет, Витя! Я лучше морс попью, отвар брусничный, шалфеем рот пополощу, – сказал Оладушкин и пошел медитировать.

Я отвел своих подчиненных в сторону и отдал последние распоряжения на сегодня. Мелещенко насупился, ему явно не нравилось, что я им руковожу. Шкурдюк дружелюбно улыбался, он был доволен и, судя по всему, даже рад. Калиновскому на первых порах, наверное, было безразлично, кто у руля. Бугрим, стоя, дремал, очевидно, не проснулся после бурной ночи с парикмахершей. Черт! Раньше проще было, когда отвечал только за себя!

* * *

– Рахмонов! Что у тебя такое? – спросил я, заглядывая в люк механика. На сиденье лежала миниатюрная книжица размером десять на десять сантиметров, в кожаном футляре, с замком-молнией.

Механик смутился:

– Это ничего, так пустяк! Это сувенир!

Я расстегнул застежку и увидел витиеватую вязь арабского алфавита. Коран!

– Э-э-э! Вражеская пропаганда! Духовская агитация! Конфискую! И четки костяные тоже заберу.

– Но я же мусульманин, я изучаю, – сделал механик робкую попытку вернуть книгу.

– Ты, кажется, в КПСС собрался вступать, заявление написал! Вот и выбирай – партия или медресе! Забираю книжку и молчу о происках идеологического противника, – ухмыльнулся я и зашагал из парка, довольный своей находкой.

Коран! В кожаном футляре! Красивый сувенир!

В нескольких машинах обнаружилась пачка цветных иллюстрированных журналов Исламской партии Афганистана (ИПА), листовки, воззвания. Таких журналов и у меня была целая стопка. Я их сжег весной, когда Артюхин обнаружил ворох подобной литературы у меня на столе. Он тогда сказал: «Если не хочешь, чтобы тобой занялся особый отдел, уничтожь! Настучат контрразведчикам шептуны, потом будут заставлять писать объяснительные, устанешь оправдываться. Им же нужна отчетность о проделанной работе. Галочку в бумажках поставят, а у тебя судьба сломана».

Журналы я порвал и в урне спалил, на служебных бланках ИПА письма домой полгода писал. Посылал как сувениры: красивая бумага с эмблемой в виде скрещенных сабель. Детям когда-нибудь покажу. С цензурой большие проблемы. Даже фотографии на границе отбирают, особенно если с сожженной техникой, с развалинами домов, с оружием. Войны ведь официальной никакой нет.

В коридоре решили не садиться. Вечером становится прохладно, а ветер надует песок и пыль в салаты. Четыре стола пересекали большую комнату, в которой жили три женщины. От окна и до двери стояли тарелки, бутылки, стаканы. У входа в помещение стоял крайний стол. Три десятка офицеров и прапорщиков, разбавленные несколькими женщинами, теснились плечом к плечу.

Комбат поднялся и взял стаканчик, наполненный до краев:

– За Володю! Пусть ему земля будет пухом! До дна!

Мы встали, молча выпили, сели. Каждый из нас задумчиво жевал, закусывал, думал о погибшем товарище, о своей судьбе, о войне. Я пребывал в раздумьях, переживал, что в последнюю встречу слегка поссорился с ним. Вовка как будто ревновал к моему быстрому служебному росту. Раздражался. Черт, по-дурацки все вышло. Мужики дружно обвиняли лично Ошуева в смерти Сбитнева. Какого черта под обстрелом вызвал к себе! Еще и сам пулю схлопотал в грудь…

Второй тост – за успешный вывод, чтоб повезло ребятам на Родине, а третий – за всех погибших. После третьего тоста Подорожник объявил о своем решении назначить командиром роты Мандресова. Большинство собравшихся одобрительно загудели, поддерживая это назначение. Выпили за Мандресова.

– Вместо Александра, если, конечно, утвердят его на роте, на взвод АГС буду предлагать лейтенанта Ветишина.

Одобрительные возгласы были прерваны недовольным высказыванием Мандресова:

– А кто останется в первой роте? Только один взводный?

– В полк прибыли молодые лейтенанты, завтра укомплектуем образовавшиеся вакансии в ротах, – успокоил его комбат.

Выпили за выдвижение Ветишина.

Грымов отставил свою рюмку, молча встал и, не прощаясь, тихонечко вышел из комнаты. На его лице отразилась целая палитра чувств: гнев, ярость, злость и обида.

Я усмехнулся про себя и, случайно встретившись взглядом с Ветишиным, подмигнул ему. Сережка понимающе мигнул в ответ. Обошли должностью Эдуарда, вот он и бесится. Поделом ему.

Последние тосты заглушила громкая музыка, изливаемая магнитофоном. Внимание народа переключилось на женщин. Вспомнили и о них: начались танцы-обнимансы.

Комбат подозвал меня к себе:

– Комиссар, не будешь ли так любезен не появляться в нашей совместной каморке часа два-три? Я хочу немного размяться! Договорились?