Читаем Концессия полностью

Паша Орлов, числившийся в бригаде Точилиной, был способен, но недисциплинирован. Он почти не учился, однако же зачеты получал по всем предметам как член бригады, которая отлично выступала с докладами и рефератами.

После одного такого доклада, когда преподаватель уже вышел из кабинета и Залевская снимала с доски и стен схемы и диаграммы, Точилина подошла к Орлову.

— Мы не будем тебя больше держать в своей бригаде, Орлов! Ты не работаешь!

Орлов пожал плечами.

— Это, Орлов, не по-товарищески и, наконец, это обман: ты кончишь учебу и ничего не будешь знать!

Паша Орлов увлекался техникой: в те дни он изобретал особо экономный мотор и не считал себя в праве тратить время ни на обществоведение, ни на природоведение, ни даже на русский язык.

Зейд решила, что Точилина не права, и вступилась за Орлова.

— Человек изобретает, — сказала она, — как тебе не стыдно! Ты ведь не классная дама.

Студентки поссорились, — каждая считала себя правой. У обеих были сторонники. При перевыборах старосты часть курса голосовала за Зейд. Точилина обиделась. Она столько времени отдавала заботам о студентах, и такая неблагодарность! С трудом уговорили ее остаться на своем месте.

Она не могла преодолеть неприязни к Зейд, которая представлялась ей натурой неорганизованной, способной на поступки неосмотрительные и демагогические...

Зейд шла широкими шагами и все не могла успокоиться. «Я бы собрала всех, поговорила, я бы сделала так, чтобы студенты были для всех примером смелости, отваги... Мы же — молодежь! А она говорит «нездоровое сердце» и разрешает ей околачиваться на жиротопке. А Гончаренко, тот даже рад! По его мнению, только мужчины смелы! Отвратительная точка зрения!»

Она вошла в столовую.

Стены столовой были неплотно сшиты, и между досками, как искусные новоизобретенные швы, сияли золотые полосы воздуха. Галечный пол шуршал и скрипел под ногами. Некрашеные столы неколебимо погрузили в гальку свои толстые ноги. От стены к стене над столами на проволоке висели шесть больших ламп. Против входных дверей — маленькая эстрада, над ней, как знамя, пестрел лист стенгазеты.

Павалыч, курибанский старшина, сидел за крайним столом. На камчатские рыбалки он пришел из русской деревни пять лет назад. Тогда на рыбалках работало много японских рыбаков, и Павалыч, сам опытный рыбак, заинтересовался ими.

Особенно заинтересовали его курибаны — люди, которые в любой прибой принимали и отправляли лодки и кунгасы.

Прибой был страшной, сокрушающей силой, противостоять ему могли только человеческая ловкость и бесстрашие. И курибаны были ловки и бесстрашны.

На рыбалках укоренилось мнение, что русскому курибанская работа не по плечу. Японец — тот может, а русский — нет.

— Что ж, он умнее, сильнее, ловчее меня? Не может быть, чтоб я не сделал того, что делает японец, — сказал себе Павалыч и пошел учиться к каракурибану рыбалки Кодзиме.

Он стал первым русским каракурибаном. Шумилов пригласил его в прошлом году на А-12, и Павалыч принялся обучать шестнадцать молодых рыбаков своему опасному искусству.

Павалыч выслушал подсевшую к нему Зейд и отнесся неодобрительно к ее желанию стать курибаном.

— Почему, Павалыч? Вы же смогли!

— Вот уж не знаю, так не знаю, — сказал Павалыч. — Женщина на своем месте сильна, а здесь же мужское.

— Если не выдержу, вы меня прогоните!

Со следующего дня Зейд перешла в бригаду Павалыча. Она надела тонкий резиновый костюм, легкие резиновые туфли и повесила на пояс длинный нож.

Теперь она была лицом к лицу с морем. Даже в самую тихую погоду оно было неспокойно, даже в самую тихую погоду огромные валы обрушивались на берег.

Суда принимали по-разному. Для тяжелых кунгасов на берегу настилали дорожку из деревянных катков и применяли стальной трос и паровую лебедку. Легкие кунгасы иногда брали силой бригады — шестнадцати человек. С лодками и исобунэ справлялись три-четыре человека.

Вот подходит к берегу небольшой кунгас. Он то взлетает на гребень волны, то исчезает из глаз. Брызги слепят глаза. От непрерывного грохота оглохли уши.

В том месте, где примут кунгас, в землю вбито восемь пар кольев. Участок Зейд — две пары кольев. Каракурибан тревожно посматривает на нее. Но она убеждена, что выдержит.

Кунгас подошел к линии прибоя. Павалыч скомандовал — и на кунгас полетело восемь канатов, восьмой должна была бросить Зейд, но вместо нее бросил сам Павалыч. Все канаты пронеслись сквозь ветер и брызги и были пойманы рыбаками на кунгасе. Восемь приемщиков рассыпались по берегу, волоча канаты, наматывая их на колья.

Когда Зейд намотала свой, руки ее дрожали от волнения и напряжения, а на пронизывающем ветру в холодном резиновом комбинезоне было невыносимо жарко.

По тяжелым сходням, которые, как только кунгас был причален, подняли на корму, сбегали рыбаки с ящиками на плечах: прибыл груз из Петропавловска.

Волны подбрасывают кунгас, канаты напрягаются до последней степени. Море норовит сбросить трап вместе с рыбаками и ящиками. Павалыч делает какие-то, пока для Зейд непонятные, знаки. Два курибана бросаются в волны... Они виснут на трапе, укрепляя его своей тяжестью.