Читаем Концессия полностью

В реке под защитой баров — кунгасы, катера и шлюпки. Тут же, у пристаней, лебедка с паровым котлом. Подальше, справа и слева, длинные двускатные навесы. Под одними — засольные чаны, пустая тара и тара, готовая к откатке, под другими — жиротопка и отстойники.

Перпендикулярно к реке — бараки, кухня, столовая, ближе всех — баня. На отлете — контора и склад.

— Для женщин отдельного помещения нет, — сказал завхоз.

Береза осмотрел его фигуру в резиновых до живота сапогах, кожаную фуражку, красное лицо и нос-свеклу.

— Перегородку поставить нельзя?

— Ни листа фанеры, дорогой. Освободим угол, пусть устраиваются. Сколько женщин?

— Почти все.

— Это вы те самые обещанные квалифицированные рабочие, студенты?

— Те самые обещанные.

— Да вы что? — взволновался завхоз. — На какую их работу думаете ставить?

— На всякую.

— И курибан будет?

— И курибан.

Красное лицо завхоза изобразило недоумение.

Общежитие — длинный барак на шестьдесят коек. Окна с пузырчатыми стеклами. Вместо пола — песок. Шершавые, неструганые стены.

Общежитие студентам не понравилось: вонь и дым махорки. Люди спят на постелях в брезентовых сапогах, в брезентовых спецовках.

Носили вещи, перестилали тюфяки, набитые сухой, легкой прошлогодней морской травой. От тюфяков шел запах соли, крабов, морских звезд. От его густоты кружилась голова.

В барак набивались рабочие.

Два невысоких камчадала стояли впереди.

— Бабы приехали... Ух ты! — говорил один из них другому. — Конецно, бабы и у нас трудятся, плаштать рыбу и они могут, а все зе на рыбалке никогда их не видали... Это узе совсем новое.

Они стояли в проходе между койками и наблюдали за каждым движением прибывших.

— Я думал врут, — сказал второй, — кто-то посутил, теперь визу — нет. То-то я вцера все цихал... У меня на этую рыбу предцувствие. Самые настоясцые бабы.

Кто-то хихикнул. Говоривший оглядел рабочих и хотел продолжать, но глубокий бас неводчика Фролова поправил его насмешливо:

— Не бабы, а студентки. Эх вы, Самолин да Дождев, рыбьи животы!

— Тязелая зысь, музыки и то балдеют! Вот я о цом говорю.

— Ну, ну, не нагонять страху! Здорово, подруги!

— Вот жагнул: подруги!

Фролов усмехнулся.

— «Товарищи» — это те, которые носят штаны, а тех товарищей, которые для такой одежи не приспособлены, по-русски зовут подругами.

Он присел на тюфяк к Точилиной.

— Работа у нас, конечно, едкая. Но рыбу кому-нибудь доставать приходится... А привыкнешь — и полюбишь.

— Мы знаем, что работа не легкая... Мы ведь учились на рыбаков... Ваши парни напрасно разахались.

— Попусту... само собой.

Самолин и Дождев уходили, покачивая головами: приезд «баб» в качестве квалифицированных рабочих не укладывался в их сознание.

Уже зажгли ацетиленовые фонари, когда в бараке появился Шумилов. Он, казалось, тоже был встревожен женским составом партии. Пожал всем руки и долго вглядывался в лица.

Потом расспрашивал о пути и во время беседы все всматривался и всматривался в своих новых сотрудниц.