Читаем Континент Евразия полностью

И все-таки для исторического развития форм русского хозяйственного и — шире — общественного быта имеет огромное значение, кто победит: национальный лагерь или советский. Если победит сторона Колчака-Деникина, пути социально-хозяйственного развития России будут, нужно думать, путями прямыми. Каждый последующий исторический этап будет непосредственно исходить из предыдущего. Если же победили бы большевики, итог исторического развития в конечном счете был бы тот же самый, но только пути к нему были бы не прямые, а окольные. В нарушение принципа экономии исторических национальных сил развитие началось бы как бы с самого первого шага, с первозданного хаоса, и затем, ценою растраты народной энергии, приходило бы к тем же окончательным результатам, к которым пришло бы и в ином случае, но притом приходило бы к ним только в некоторых существеннейших, но далеко не во всех отношениях. Различия основных исходных точек, историко-индивидуалистической, в одном случае, абстрактно-коллективистической — в другом, не могли бы не отразиться на общем укладе хозяйственно-социального быта.

Борьба между национальным и советским лагерями должна решить, от каких начал будет исходить дальнейшее хозяйственно-общественное развитие России: от признания ли собственности, приходящего к сознанию необходимости ее реформы, или от "ненависти к собственности", эволюционирующей к ее признанию. И для России ли только эта борьба разрешит столкновение указанных лозунгов? Не означала ли бы победа большевиков в России чрезвычайную угрозу устойчивости положения национально-буржуазной стороны в Германии, а также во всей средней и юго-восточной Европе? И устояла ли бы в этом случае Франция, а быть может, даже и Англия, со всеми другими странами крайнего Запада Европы, против большевистского нажима с Востока? Ведь и у них, в некоторой степени, уже и теперь замечается в широких массах стремление умножить наслаждения жизнью, при уменьшении количества производимого труда, ненависть к собственности, разложение в войсках и прочие признаки большевизма. Эпизоды Одессы и Севастополя — достаточное тому доказательство. В этих обстоятельствах оказалась ли бы, напр., Франция способной сдержать натиск большевистских русских и спартаковских немецких полчищ, воодушевленных одновременно пафосом "всемирной революции", национальным ожесточением немцев и разбойничьими аппетитами русских профессионалов? И наоборот, победа Колчака и Деникина — разве она не утвердит собой национально-индивидуалистический строй во всей остальной Европе?

Пред лицом подобных исторических перспектив, нам кажется, с полным правом мы можем сказать, что вопрос о том, быть ли историко-индивидуалистическому или абстрактно-коллективистическому принципу основной исходной точкой дальнейшего исторического развития, этот вопрос русский народ в своей гражданской войне разрешает не только за себя, по и за всю Европу, а может быть, и за весь мир. Тем самым русский народ в определенном смысле оказывается впереди Запада и кристаллизует в себе силы как коллективистического, так равно и индивидуалистического лагеря в таких масштабах, в каких Запад их еще не кристаллизовал. Усилия инициаторов национальных мастерских 48 года и создателей Парижской Коммуны 71-го бледнеют в сравнении с организационным и агитационным пафосом российских большевиков. А действия войск, руководимых Кавеньяком и Тьером, по степени героизма не могут идти в сравнение с "ледяным" Корниловским походом. Русский народ проявил в себе великую жизнь. А разве не тому, в ком жизнь, принадлежит будущее?.. Из идеологически-действенной "жизненности" России историческая действительность с железной последовательностью сделает все вытекающие выводы.

Нас спросят: почему же, если изложенное в предыдущих строках действительно приближается к истине, страны Запада, в частности Франция, столь недостаточно интересуются Россией и, видимо, вовсе не думают об ее предполагаемом мировом значении. Не есть ли это знак, что такое ее значение есть плод разгоряченной фантазии? Нам кажется, что указанное равнодушие имеет место потому, что грядущее если не знать, то предчувствовать может только тот народ, в ком семена будущей жизни, кто призван в будущем к активной деятельной роли. Тот же, в ком активность ослабела, кому суждена роль пассивного страдательного объекта, неизбежно к росткам новой жизни будет относиться с недальновидным равнодушием. Поэт уже знает о задуманной им поэме, когда те, кому предстоит ее услышать, еще и не догадываются об ее существовании.