Читаем Константин Леонтьев полностью

К. Леонтьев не только не разделял традиционно-славянофильского отрицательного отношения к католичеству, но имел положительные католические симпатии, которые под конец у него возросли. В этом отношении для него имело значение общение с Вл. Соловьёвым. "Читая его, начинаешь снова надеяться, что у Православной Церкви есть не одно только "небесное будущее, но и земное... одно то, что Владимир Соловьёв первый осмелился так резко "поднять" целую бурю религиозных мыслей на полудремлющей поверхности нашего церковного моря, есть заслуга немалая! Это не рационализм, не пашковская вера, не штунда какая-нибудь, не медленное течение по наклонной плоскости в бездну безверия, это, наоборот, {против давнего течения}, против привычного полупротестантского уклонения нашего; это против нашей "русской шерсти" даже". Вл. Соловьёв действовал в высшей степени возбуждающе и на самого К. Н. и вызывал в нем "бури религиозных мыслей". По сравнению с Соловьёвым К. Н. Отличался религиозной робостью и покорностью, он не дерзает взять на себя инициативы и почина религиозного творчества. "Если бы мне было категорически объявлено {свыше}, иерархически объявлено, что {вне Римской церкви нет мне спасения за гробом} и что для этого спасения я должен отречься и от русской национальности моей, то я бы отрёкся от нее не колеблясь... Ни Всевосточный собор, ни восточные патриархи, ни Св. русский синод - мне этого ещё не сказали! Владимир Соловьёв для меня не имеет ни личного мистического помазания, ни собирательной мощи духовного собора... Катехизис, самый краткий, сухой и плохо составленный, для меня, православного, в миллион раз важнее всей его учености и всего его таланта!.. Я пойду с Соловьёвым безбоязненно, быть может, и до половины пути его "развития"; но может ли гений помешать моему православному разуму проститься с ним на этом распутье и, протянув ему руку признательности, сказать в последнюю минуту: "{Боязнь согрешить} не позволяет мне идти с вами дальше. Епископы и старцы ещё нейдут, и я не пойду..." Я {люблю} ваши идеи и чувства, уму вашему я готов поклониться со всей искренностью моей независтливой природы, - но, я... не только сам не пойду за вами, я всякому, кто захочет знать моё мнение, скажу так: читайте его, восхищайтесь им; восходите с ним {до известного предела} на высоту его {духовной пирамиды;} но при этом хороните строго в глубине сердец ваших боязнь согрешить против той Церкви, в которой вы крещены и воспитаны". Тут чувствуется огромное различие между Вл. Соловьёвым и К. Леонтьевым. Соловьёв чувствует призвание пророческого служения в Церкви, он дерзает религиозно творить и религиозно познавать сокровенные тайны Божьи. Леонтьев же прежде всего спасается в Церкви, в Церкви он был смиренен и послушен, он уходил в Церковь от гибельных своих дерзновений в миру. Он искал в Церкви освобождения от своей демонической воли и должен был прийти к старчеству. Леонтьев был человек возрождения светского, мирского. Соловьёв же был именно человек возрождения духовного, религиозного. Поэтому дерзновенная свобода мысли у них была в разных сферах. У К. Н. не было теософических и теократических исканий. Он боялся религиозного творчества как помехи и опасности для своего спасения, он не ощущал в себе пророческого призвания. Он и Достоевскому советовал учиться, а не учить. Но Вл. Соловьёву он доверял больше, чем Достоевскому, и старался учиться у него. Он возражает Вл. Соловьёву всегда очень робко, скромно и не вполне уверенно. Так, робки и неуверенны все его возражения о папе и соединении церквей. Ему мешают возражать решительно его собственные симпатии. Ему нравится религиозный фанатизм католиков, их крепость и активность в отношении к своей вере. Католики "и нам могут служить добрым примером". Он считает "католиков очень полезными не только для всей Европы, {но и для России}".Он сочувствует соединению Церквей и находит проповедь Вл. Соловьёва полезной. "Она полезна двояко: во-первых, {общехристианским мистицизмом} своим; во-вторых, той {потребностью ясной дисциплины} духовной, которая видна всюду в его возвышенных трудах". Против крайности нигилизма нужны другие крайности религии и мистицизма, а не буржуазная этика. В католичестве, по Леонтьеву, есть огромная сила для противодействия нигилизму и революционному разрушению, б{о}льшая, чем в православии. "Когда речь идет {о развитии}, {о своеобразии, о творчестве культурно-религиозном, я не могу не видеть}, что после разделения Церквей православие в Византии остановилось, а в России (и вообще в славянстве) было принято оттуда {без изменения, то есть без творчества}. А европейская культура именно после этого разделения и начала {выделяться} из общевизантийской цивилизации. В истории католичества, что ни шаг, {то творчество}, своеобразие, независимость, сила". Эти справедливые слова К. Н. должны ужасно звучать для славянофилов и наших церковных националистов, они показывают, как он был далек от них. "Все мы (и я прежде всех!) бессильны, - пишет он Александрову, - и нет у Православия истинно-хороших защитников... Неужели же нет никаких надежд на долгое и глубокое возрождение Истины и Веры в несчастной (и подлой!) России нашей?.. Возражать, по многим и важным причинам, не могу. Перетерлись, видно, "струны" мои от долготерпения - и без {своевременной} поддержки... Хочу поднять крылья - и не могу. Дух отошел!" Это пишет он после того, как порвал с Вл. Соловьёвым и признал нужным бороться с ним. Но мог ли он бороться с Соловьёвым, имея такие настроения по вопросам церковным и национальным? К. Н. оставлял за собой свободу мысли и мнения в богословских вопросах, возможную и при подчинении жизни своей старцу. Он не считал возможным ограничить жизнь Церкви одним охранением известного, испытанного и общепризнанного. "Миряне могут и должны мыслить и писать о {новых} вопросах". Для христианина нужна простота сердца, а не простота ума. "Что за ничтожная была бы вещь эта "религия", если бы она решительно не могла устоять против образованности и развитости ума!" Но сам К. Н. не мог уже воспользоваться желанной свободой религиозной и богословской мысли. Ужас гибели, жажда спасения подрезали его крылья, ослабляли его творческое дерзновение. "{Мне самому}, тоже по Высшей Воле, душеспасительнее теперь замолчать и покориться". В последний период своей жизни он уже пишет не так ярко, остро и смело, как писал раньше. К. Н. так до конца и не мог "упростить себя умственно". "Я связан с миром, я имею дурную привычку писать, имею великое несчастье быть русским литератором". В письме к о. И. Фуделю К. Н. возвращается к теме о простоте и сложности ума и решительно защищает сложность ума. Часто возвращается он также к беспокойному для него вопросу о Вл. Соловьёве. От Соловьёва, по его мнению, останется "идея развития Церкви". След от него будет великий. "Я не скрою от вас моей "немощи", - пишет К. Н. о. Фуделю, - мне {лично} папская непогрешимость {ужасно} нравится. "Старец старцев". Я, будучи в Риме, не задумался бы у Льва XIII туфлю поцеловать, не только что руку...