Читаем Константин Леонтьев полностью

К. Леонтьев не верил в русский народ, как не верил ни в какой народ. Великий народ держится и процветает не собственной автономной стихией, а организующей его принудительной идеей. С беспощадной остротой и радикализмом анализирует он принцип национального самоопределения. Чисто племенная идея не имеет в себе ничего организующего, творческого; она есть не что иное, как частное перерождение космополитической идеи всеравенства и бесплотного всеблага. Равенство классов, лиц, равенство (то есть однообразие) областей, равенство всех народов, расторжение всех преград, бурное низвержение или мирное, осторожное подкапывание всех авторитетов религии, власти, сословий, препятствующих этому равенству, - это всё одна и та же идея, выражается ли она в широких и обманчивых претензиях парижской демагогии или в уездных желаниях какого-нибудь мелкого народа приобрести себе во что бы то ни стало равные со всеми другими нациями государственные права. "Истинно-национальная политика должна и за пределами своего государства поддерживать не {голое}, так сказать, {племя, а те духовные начала, которые связаны с историей племени, с его силой и славой}. Политика православного духа должна быть предпочтена политике славянской плоти, агитации болгарского "мяса"... Национальное же начало, понятое иначе, {вне религии}, есть не что иное, как все те же идеи 1879 года, начала всеравенства и всесвободы, те же идеи, {надевшие лишь маску мнимой национальности}. Национальное начало вне религии не что иное, как начало эгалитарное, либеральное, {медленно, но зато верно разрушающее}"."Национально-либеральное начало {обмануло} всех, оно {обмануло} самых опытных и даровитых людей; оно явилось {лишь маскированной революцией -} и больше ничего. Это - одно из самых искусных и лживых {превращений того Протея всеобщей демократизации, всеобщего освобождения и все общего опошления, который с конца прошлого века неустанно и столь разнообразными приемами трудится над разрушением великого здания римско-германской государственности}"."Люди, освобождающие или объединяющие своих единоплеменников в XIX веке, {хотят} чего-то {национального}, но, достигая своей политической цели, они {производят лишь космополитическое}, то есть нечто такое, что стирает все более и более национализм бытовой или культурный и смешивает все более и более этих освобожденных или свободно объединенных единоплеменников с другими племенами и нациями в общем типе прогрессивно-европейского мещанства. Космополитический демократизм и национализм политический - это лишь два оттенка одного и того же цвета". К. Н. отрицает самостоятельное значение племенного начала. "Что такое племя без системы своих религиозных и государственных идей? За что любить его? За кровь? И что такое чистая кровь? Бесплодие духовное! Все великие нации очень смешанной крови. Язык?.. Язык дорог особенно как выражение родственных и дорогих нам идей и чувств. Любить племя за племя - натяжка и ложь. Другое дело, если племя, родственное хоть в чем-нибудь, согласно с нашими особыми идеями, с нашими коренными чувствами... {Равенство наций -} все то же всеобщее равенство, всеобщая свобода, всеобщая приятная польза, всеобщее благо, всеобщая анархия либо всеобщая мирная скука. Идея национальностей чисто племенных в том виде, в каком она является в XIX веке, есть идея, в сущности, вполне космополитическая, антигосударственная, противорелигиозная, имеющая в себе много разрушительной силы и ничего созидающего, наций {культурой} не обособляющая; ибо культура есть не что иное, как своеобразие". С этой точки зрения К. Н. не сочувствует славянской политике на Востоке. Ему дороги были не славянские, не национальные начала на Востоке, а начала византийские, церковные и государственные, великие организующие идеи. Поэтому он был за греков и даже за турок.