Вся европейская «горячая масонерия» была отмечена оккультизмом, склонностью к прямым психическим и магическим практикам, повышенным пассионарным накалом, сочетанием крайней революционности с архаизмом и интересом к древним или, по меньшей мере, средневековым культам и традициям. Общим местом был интерес к алхимии и другим герметическим наукам, а также увлечение Каббалой и магическими опытами. В целом, это масонское поле действовало против либерально-атлантистских интересов, создавало альтернативные нонконформные оккультные сети, тесно переплетенные с теософизмом и спиритическими кружками.

Среди русского масонства начала XX века были представители и этого “горячего” направления, но существовали они совершенно автономно от “холодных” масонов-либералов. И здесь следует подчеркнуть один нюанс: несмотря на то, что в большинстве случаев русские масоны начала века ориентировались на Францию, они вдохновлялись двумя различными идеалами. Линия русских неомартинистов (Астромов, Мебис, Рерих и т. д.) вдохновлялась Папюсом и «горячим» оккультистским полюсом. Думское масонство Магидова и Керенского черпало вдохновение из совершенно иных источников. Таким образом, дуализм между «холодным» и «горячим» масонством в полной мере относился и к самой России. Учитывая специфику кратополитического поля, в котором границы являются гораздо более подвижными и прозрачными, нежели в профаническом мире (о чем необходимо все время помнить), внутримасонские противоположные полюса вполне могли обмениваться отдельными элементами, проникать друг в друга и стараться использовать силы и влияния оппонентов. Но тем не менее в самом грубом приближении можно сказать, что французские оккультисты, представители так называемой гностической церкви, неомартинисты и розенкрейцеры, орден смотрящих Швалера де Любича, наследники Станисласа де Гюайятты(его секретарь Освальд Вирт, наставник Савенкова, Волошина и Мебиса) или Сара Пеладана; английские розенкрейцеры и Голден Доун с многочисленными филиациями вплоть до телемизма Кроули, германские ариософы или сексуальные маги из Ордена Восточных Тамплиеров Теодора Ройса — все это было отмечено явно различимыми евразийскими тенденциями. Противоположная сторона — атеистический Великий Восток Франции или французская англофильская Великая национальнавя ложа, классическое английское масонство во главе с правящим домом, немецкие либеральные ложи — напротив, выступали проводниками и подчас лабораториями атлантистской стратегии.

Антанта а также ряд международных организаций, появившихся после Второй мировой войны, было масштабным политическим выражением либерал-анлантистской масонерии и крупным поражением альтернативного “горячего”, евразийского полюса, не сумевшего в должной мере консолидироваться, мобилизоваться и предложить универсальный проект “нового Средневековья”. Но зародыши такого проекта, иногда называемого синархией, зрели в недрах горячего масонства, и были в центре повышенного внимания всех евразийски ориентированных лож, кружков, орденов, организаций.

«Горячая» ветвь европейского масонства, таким образом, логически должна была противодействовать модели Антанты, и единственной альтернативой этому был бы русско-германский союз, который дал бы импульс активизации континентальной антианглийской политики во Франции с соответствующим перемещением центров сил, а на последнем этапе усилил позиции маргинальных кругов английской масонерии, которая несмотря на свою малочисленность дала Англии столь много выдающихся личностей в области литературы, политики, философии и даже военной стратегии (полковник Фуллер).

Рене Генон

Совершенно особняком в конспирологической картине начала века стоит такой уникальный персонаж, как Рене Генон. Начав свой путь с увлечения оккультизмом и масонерией, постепенно он выработал основы того, что принято называть «традиционализмом». Генон был вхож в самые интересные, парадоксальные и неоднозначные круги европейского оккультизма, преимущественно поддерживая контакты с “горячей масонерией”. Но значение Генона несопоставимо с функцией ординарного посвященного даже в эти закрытые организации.

В его случае мы можем с достоверностью и уверенностью говорить о том третьем конспирологическом уровне, который так же далек и сокрыт от мира посвященных, как сам этот мир от профанов и обывателей. Генон оперировал не просто символическими комплексами и оккультными доктринами, он обнародовал и сформировал колоссальную интерпретационную модель, некий фоновый язык, оказавший впоследствии неизгладимое влияние на интеллектуальную историю 20 века. Его имя и его труды были достоянием довольно узких кругов. Участие в социальных процессах было минимальным, и тем не менее тень этого загадочного человека падает на все интеллектуальный философские процессы нашего времени, имеющие хотя бы малейшее содержание.