— А что, если... — говорю я. — А может быть тут дело вот в чем... Происходит или произошла какая-то ошибка. Это я — о нынешней экспроприации. Ведь и Ленин ошибался...

— А когда Ленин ошибался? — перебивает меня Пекса.

— А бойкот первых выборов в Думу?.. Так вот, не надо из этой ошибки делать общие выводы. Ведь мы, действительно, строим социализм. Идем по неизвестной дороге. Ну, и спотыкаемся. Наверное, это неизбежно. Другого объяснения происходящему найти не могу.

— Может быть... Очень может быть, — в раздумье говорит Птицоида.

— Это — мысль, — говорит Токочка.

— Заслуживающая внимания, — говорит Пекса.

— Ну, что же, на этом и остановимся, — говорит Токочка. — Пока. А там жизнь покажет. Что же касается Изъяна...

— А ну его к черту! — говорит Пекса — «Не говорите мне о нем, не говорите мне о нем».

11.

В выходной день после обеда Галя собирается в гости.

— Ты у Нади свои часы хочешь оставить? — спрашивает Лиза.

— Да, на всякий случай.

— Тогда возьми и мой паук. У Лизы была металлическая брошь в виде большого паука.

— Зачем? — спрашивает Сережа. — У страха глаза велики — он даже не серебряный.

— Береженого Бог бережет. На паука все заглядываются, а это подарок твоей мамы.

— А если у тебя на работе спросят — где твои часы? — спрашивает папа Галю.

— Скажу, что отдала в починку.

— Да кто же сейчас решится отдать золотые часы в починку?

— Ой, я об этом не подумала. Как же быть?

— Ну, это не проблема, — говорю я. — Скажешь, что испортились.

— Это выход, — говорит Галя. — Гениальность в простоте.

— Гениальность-то гениальностью, — говорит папа. — Но какой гений угадает, у кого будет обыск: у нас или у Нади?

— Если оставлять у кого-нибудь на хранение, — говорит Сережа, — то только там, где был уже обыск. Разве у Нади был обыск?

— Нет. Но они живут очень бедно.

— А ты — очень богато?

Все засмеялись.

— А, будь что будет! Никому свои часы оставлять не буду. А твоего паука, если хочешь, отнесу.

— Да нет, пусть и он дома будет. Спросил Сережу — не пойдет ли он с нами на балет.

— Хватит с меня недавнего кордебалета.

— А что изменится в нашей жизни от того — пойдешь ты в театр или не пойдешь?

— Не то настроение. Как ты не понимаешь? Ты — другое дело, твое дело — молодое. А балет посмотреть стоит, я его не раз смотрел. Правда, не знаю — как нынешние исполнители.

Из театра Токочка умчался на вокзал, Владимир Андреевич отправился домой, а мы с Птицоидой проводили Клару. На следующий день показываю папе ключи.

— Опять куда-нибудь идете? Ну, зачастили.

— Никуда не идем. Сегодня утром Женя не взяла у меня ключи, оставила мне. Но предупредила: «Только смотри — не потеряй».

Папа захохотал, а вместе с ним и я.

— И я хочу! — закричала Галя и примчалась из другой комнаты. — Чего вы смеетесь?

— Это наш секрет,— ответил папа.

— Ну и вредные! — сказала Галя и вышла.

— Ты понял, в чем дело? — спросил папа.

— Понял. Она думала, что я еще маленький.

— Она помнила тебя мальчиком. Что значит привычка! Ну, слава Богу, а то я о них стал плохо думать.

Когда в горах Кавказа наплывают облака и обволакивают плотным серым покрывалом, только в их разрывах видны дальние дали. В целом я не могу пожаловаться на память, но есть в моей жизни и периоды, и мгновения, затянувшиеся покрывалами, а в разрывах — больше мыслей и переживаний по поводу событий, чем самих событий, размытых временем. Такие периоды были и во время окончания техникума.

Ранней весной арестовали Торонько, думаю, что не дома, потому что арест и обычно сопровождающий его обыск я бы, конечно, запомнил. Не скажу, как скоро после этого я вместе с Женей отвез пакет с ценностями на Основу к матери ее первого мужа. После Женя по делу поехала на Тракторстрой. Трамвайная линия туда еще прокладывалась, ехала она в автобусе, автобус на переезде угодил под поезд, и Женя погибла. Ни подробностей, ни разговоров, ни зрительных образов память не сохранила, так же, как и промежуток времени — долгий ли, короткий, — пока мы прочли в каком-то докладе Молотова о том, что раскрыта еще одна группа вредителей и, перечисляя ее участников, Молотов назвал и инженера Торонько. Но в его вредительство не верилось.