Лиза будила меня до того, как начинали ходить трамваи, и кормила завтраком. Я шел на южный вокзал и долго ехал рабочим поездом, с юга объезжавшим почти весь город, до станции Лосево и еще минут пятнадцать шел к месту работы… Дома душ снимал усталость. После обеда всегда находились какие-нибудь домашние дела, покончив с которыми отправлялся погулять с друзьями. Возвращался когда все спали, и съедал оставленный мне на веранде ужин. Отсыпался в выходные. Дома забеспокоились, что я долго не вытяну такой режим, и старались привести меня, по выражению Лизы, в христианскую веру. Но я чувствовал себя хорошо.

— Лиза, ты же, наверное, заметила, что когда меня будишь, я сразу вскакиваю, и хоть бы хны!

— Надолго ли хватит этого твоего хны? — спрашивает папа. — Ты лучше умерь свой пыл.

— Папа, я обещаю — если хоть чуть-чуть почувствую себя хуже, сразу изменю режим.

— Тебя не переспоришь и не убедишь, — дело известное.

Несмотря на наши старания и Сережину предприимчивость, живем впроголодь. Иногда хочется есть, а съесть нечего. Мы знаем, что живем не хуже других и видим, как увеличивается количество нищих. Мое место за столом — у окна. Выходной день. Обедаем. Окна открыты. Лиза только что положила на тарелки по две картофельные котлеты и начинает поливать их соусом. У моего окна останавливается женщина с ребенком на руках, кланяется и просит ради Христа хоч крихiтку. Я вскакиваю, кладу свои еще неполитые котлеты на недоеденный хлеб, отдаю женщине, убегаю, шагаю по городским окраинам без цели, но так стремительно, будто ухожу от погони, и возвращаюсь домой, когда усталость заглушает все чувства. В соседних домах темно, в нашей столовой светятся окна, Лиза не спит.

— Садись, поешь, ты же голодный. Ем и вдруг слышу:

— Господи, да что же это такое? За что это нам?.. Лиза плачет. Я замер и не знаю, что мне делать. Успокаиваясь, Лиза спрашивает:

Ты не у мамы был? Нет? Ты уже пропустил два выходных. Она говорит еще что-то, но я не слышу. Лиза и мама, — какие разные люди! Ничего нового в этом нет, но сейчас я это почувствовал так остро, что вдруг бросился к Лизе, мы обнялись и поцеловались.

— Иди спать, Петушок. Завтра нам с тобой вставать ни свет, ни заря.

Папа спит. Моя постель постелена — это, конечно, — Лиза... Лизунчики? Телячьи нежности? Как Кропилины? Ничего подобного, совсем не так...

Доносятся с вокзала паровозные гудки. Вдруг подходит женщина с ребенком на руках, кланяется и просит Христа ради хоч крихiтку, а потом наклоняется и трясет меня за плечо. Открываю глаза: это папа трясет меня за плечо.

— Перевернись на другой бок, ты стонал. Что тебе снилось?

— Нищая с ребенком.

— Господь с тобой! — Папа садится на мою постель, крестит меня, потом тихо гладит по щеке, я прижимаюсь щекой к его руке и засыпаю.

Когда Лиза меня разбудила, вскочил и почувствовал себя плохо. Снова лег.

— Ты заснул или тебе плохо? — слышу папин голос.

— Задремал. Нездоровье прошло, и я встаю. С этого дня я «умерил свой пыл».

5.

Уже не вспомню, — этим летом или прошлым, — пришли двое мужчин, пожилой и молодой, назвались братьями Гореловыми из Клочков, — родины Петра Трифоновича, – и говорят, что они наши родственники. Никто их раньше не видел и ничего о них не слышал. Расспросили и общими усилиями установили: троюродные братья папы и его сестер. Поселили их в сарае на раскладушках, кормили и при участии Феди, Хрисанфа и знакомых старались найти им работу. Братья выглядели растерянными, если не сказать — потерянными, старались не сидеть без дела: носили воду, пололи, рыхлили землю и поливали то ли еще сад, то ли уже огородики, кололи дрова и топили печь в летней кухне, подметали двор и улицу, ходили с Сережей на базар, часто спрашивали — не нужно ли еще что-нибудь сделать, а когда делать было нечего, сидели рядом на длинной скамейке возле погреба и охотно разговаривали с кем придется — с папой, Лизой, бабусей, Сережей. Слышал, как папа рассказывал им как найти баню и спрашивал — есть ли у них деньги. Слышал, как они навязывали Лизе кусок желтого сала, и она их уговаривала, чтобы они оставили себе на черный день, и Сережа вдруг тихо сказал мне:

— Куда уж черней!

Я находился под впечатлением недавно прочитанных «Плодов просвещения» Толстого и, когда ловил на себе любопытные взгляды судьбой занесенных к нам братьев, вышвырнутых из привычной крестьянской жизни, думал, что наша жизнь кажется им неестественной, какой-то фальшивой, старался их избегать и видел, что и Галя как будто их сторонится. Но вот она сидит с ними на скамье, дает младшему — Трифону – записку к кому-то, втолковывает куда и как надо ехать, и на другой день Трифона у нас нет: он принят на строительство тракторного завода и получил койку в бараке. Проходит немного времени — нет и старшего, Федора: он работает дворником, даже получил дворницкую в полуподвале, и скоро я услышал, что к нему приехали жена и дети. До самой войны и Трифон, а чаще — Федор изредка наведываются к нам.