Советуясь, что делать, как заступиться за Фройку, к кому обратиться, мы приходили к выводу, что добиться ничего не сможем: исключение его из техникума — не досадная ошибка, не отдельный акт произвола, а политика.

— Исключение Фройки, — сказал Токочка, — проявление диктатуры пролетариата.

— Не говори глупостей, — сказал Изъян. — Не проявление, а искривление.

— Усиление, — не унимался Токочка.

— Не может быть, — продолжает Изъян, — чтобы диктатура пролетариата сама нарушала свои порядки. Закон — что дышло? Этого у нас не может быть.

— У нас закон — что веревка, — сказал Птицоида. Мы захохотали, Изъян рассердился:

— Да прекратите вы свои неуместные шутки!

— Ого, как строго! — сказал я. — Изъян, ты считаешь, что эти искривления только в нашем техникуме?

— К сожалению, не только. Но это ничего не меняет.

— Меняет, если искривления — система.

— Изъян, — сказал Птицоида, — ты до сих пор не был похож на осла. А теперь — что? Просыпаешься по ночам и чувствуешь, как у тебя уши растут?

Мы видим, как стремительно ухудшаются материальные условия, но это нас не очень волнует. Мы чувствуем, что также стремительно ухудшаются моральные условия жизни, мы слышим дома рассказы о расшатывании и падении привычных нравственных устоев, сами встречаемся с такими случаями, и это нас беспокоит гораздо больше. Но мы редко думаем и говорим об этом, и нам не ясно, почему так происходит. Из случая с Гурвицем мы делаем такой вывод: нравится это кому-нибудь или нет, но классовая борьба и строительство социализма отодвинули на задний план все остальное, в том числе и моральные ценности. Нам это не нравится.

2.

Что имена Ленина и Троцкого стояли рядом, запомнил с детства — это отражалось в наших играх. Считалка:

Покупка:

Сережа брал меня к себе на работу на празднование двадцатилетия революции 1905 года. Был концерт, в котором мне больше всего понравилась игра на балалайке. Перед концертом чествовали участников революции и дарили им книгу большого формата в черном переплете, на котором было написано: Л. Д. Троцкий. 1905 год. Позднее прочел у Есенина:

И вдруг — борьба с Троцким и троцкистами, Троцкого высылают в далекую Алма-Ату, а на следующий год — в Турцию. В газетах продолжаются выступления против троцкистов вообще и известных большевиков в частности. В чем их обвиняют разобраться мы не можем, да и не очень стараемся, но создается впечатление: раз троцкист, значит — враг и преступник. Газеты печатали письма троцкистов, в которых они каялись в своих ошибках, а каких — тоже непонятно, а потом газеты снова на них обрушивались. Дома разговоров о троцкистах не слышу, лишь изредка — обмен короткими непонятными фразами. Жизнь — все тяжелее, наваливалось множество новых забот, и, наверное, было не до разговоров о политике. А, может быть, меня считали еще маленьким и избегали при мне таких тем? Я воздерживался от вопросов. Раз за столом Хрисанф сказал:

— Ничего не понимаю. Гоняются за троцкистами, они каются, а за ними снова гоняются, как на охоте за зайцами.

— Больше похоже на игру кота с мышами, — ответил Федя.

— Охота, игра... — сказала Нина. — Давайте о чем-нибудь повеселей.

Не помню, когда и по какому случаю нас вели на демонстрацию, не октябрьскую и не майскую. Шли к оперному театру и слышали, как в соседней колонне пели:

Рудзу-этак, Рудзу-так И вот этак, и вот так! Изъян начал объяснять, что это означает, но Пекса его перебил:

— Означает двурушничество, и не морочь голову! И без тебя тошно.

— Оно нам надо! — добавил Токочка.

— Ребята, да вы что?! Разве можно быть такими?

— Изъян! — сказал Токочка. — Если тебе нужна рекомендация в партию, обратись к Полоскову.

Мы засмеялись. Сзади — голос великовозрастного:

— Изъян, ты не беспокойся. Полосков хоть еще и не член партии, но он устроит тебе рекомендацию от комсомола.

Наша стоявшая колонна двинулась.

— Надо мирить, — сказал мне Пекса, вздохнув.

— Пусть остынут.

— Остынут и сами помирятся, — сказал Птицоида. — Не первый раз.