— …И вот в третьем часу от начала дня вдруг послышался шум с неба и наполнил тот дом, в котором они находились. Дух святой в виде огненных языков сошел на каждого из них, и все они…

Епифанов цепко хватает ускользающее:

— Брусников… Клубников… Волчьи ягоды… Вот те клюква… будьте добры — пшел вон!!

И третьего, который играл в жмурки, — к двери, к двери…

— Телегин… Каретников… Бричкин… Тарантасов… Турусы на колесах… Пшел вон!!

Раскосого юркого Лисенко Епифанов ловит в воздухе, на лету, как бабочку.

— Лисенко… Собаченко… Лошаденко… Бульдоженко… Осленко… Пшел!!

В последний раз звенит дверное стекло. На партах опустошение — свободные, нежилые места. Епифанов устало поднимается на кафедру, изнеможенно вытягивает ноги, но, косясь на отвечающего урок Кленовского, — спокойно, ровно:

— Я вас слушаю… Дальше…

И Кленовский тоже спокойно и проникновенно, будто ничего не произошло, продолжает свое прошлогоднее:

— …слышавшие это умилились сердцем и сказали Петру: «Что же нам делать?» Петр сказал им: «Покайтесь и креститесь…»

Фиолетовая ряса вдруг приходит в движение и с кафедры в дебри парт и голов:

— Покайтесь!.. Покайтесь!.. Ах, вы уже здесь?!

Из дебрей высовывается нога с расшнурованным ботинком, живот, два пальца с обгрызенными ногтями, потом голова. Епифанов хватает за шиворот, встряхивает. Сквозь зубы — переливчатое, ласково-злое шипение:

— Ах, Плясов-Свистоплясов, вы уже здесь? (Нога с расшнурованным ботинком цепляет за парту.) Как я рад!! Не забыли вы нас. (Пальцы все крепче и крепче.) Как мы по вас со-со-скучились (вот и дверь)… Пшел!!!

Кленовский от кафедры:

— Батюшка, я кончил.

— Кончил… Гмм… Ну как?

— Хорошо, батюшка, все знаю. Без запинки отвечал.

— Ну иди, иди… — Ручка выцарапывает в журнале «четыре».

— Батюшка, почему же это четыре, когда я…

— Молчать! Поговори еще! — Около «четырех» появляется плюс.

— Зачем же, батюшка, плюс, когда его в четверти все равно считать не будут… Без запинки…

— Тропарей не знаешь!

Четверка с плюсом перечеркнута. Рядом появляется худосочная, призрачная пятерка с двумя минусами.

— А вы, батюшка, не спрашивали.

— Потому и не спрашивал, что не знаешь!

— Балльники могут не сегодня-завтра выдать, а вы тут минусы наставили.

— А ты учись! — Один минус зачеркнут.

— Я и учусь… без запинки…

— Пошел, каналья, на место! — Второй минус тоже зачеркнут.

— Батюшка, только получше минусы зачеркните, а то получилась пятерка с двумя плюсами — классный наставник не поверит, подумает еще, что я сам себе такую отметку поставил…

Язык колокольчика радостно мечется внизу.

— Дежурный, молитву!

Епифанов встает, поворачивается к иконе, размашисто заносит руку на лоб. Но рука остается в воздухе.

— Где дежурный?

Неистребимый Плясов сообщает доверительно, участливо:

— Вы, батюшка, дежурного Феодора выгнали.

— Позвать!

— Я здесь, батюшка.

Книжечку в пестрой обложке — быстро в карман. Это уже не «Кровавая вдова», а «Тайна небоскреба». Сергей Феодор идет к иконе и на ходу:

— Благодарим тебе, создателю, яко сподобил еси нас благодати твоея, во еще внимати учению… и учителей, ведущих нас к познанию блага, и подаждь нам силу и крепость в продолжении учения сего!

4. Три письма