Читаем Конец буржуа полностью

И вот дело благотворительности и милосердия стало осуществляться. Старуха купила огромный участок земли за городом, где было достаточно воздуха и света, вдалеке от заполонивших собою весь этот край заводов и шахт, исторгавших целые тучи копоти и дыма, которые во все стороны расползались по небу, словно после артиллерийской стрельбы.

Фундаменты новых зданий были заложены еще летом. Затем над ними постепенно стали вырастать три корпуса, отделенные друг от друга дворами и садами. Это были поместительные, просторные дома с высокими потолками, с большими окнами, заливавшими комнаты светом. Весь городок был обнесен огромной стеной.

Барбара проводила на строительстве целые дни. Сразу же после утренней мессы она шла туда по еще не проснувшимся улицам, в своем неизменном черном платье, и до самого вечера бродила по строительным площадкам, загроможденным грудами кирпича, извести и щебня, беседуя с подрядчиками и с врачами, которых она пригласила наблюдать за постройкой, не зная усталости и лишь изредка ненадолго присаживаясь в плетеное кресло, которое ставили для нее под навесом. В этом была ее жизнь — в этих лесах, которые возвышались вокруг строящихся зданий, в этих балках, которые крепили одну за другой, в перекрытиях этажей, которые все росли и росли, во всем этом гудящем улье, на месте которого воображение ее уже рисовало белые, залитые потоками света стены, ряды чистых белых кроватей, палаты, где исцеляются застарелые душевные раны.

Эта достойная всяческого восхищения женщина взяла на себя тяжелую обязанность неустанно наблюдать за ходом работ строительства. Присутствием своим она подбадривала рабочих и сумела стать душою всего этого дела. Щедрость, которая ни при каких обстоятельствах ее не покидала, сказывалась здесь во всем. В каждом камне была толика ее доброты, день за днем осуществлялся высокий подвиг ее жизни, отданной людям. Свято следуя заветам человеколюбия, она стала бессменной сестрой милосердия, матерью страждущих и обездоленных. Она отреклась от своего богатства, считая, что не имеет на него права; живя в своем скудно обставленном доме, как в строгом монастыре, она по крохам копила деньги, чтобы потом щедрой рукой раздавать бедным целые миллионы.

Разительный контраст между жизнью матери и жизнью ее старшего сына лишний раз свидетельствовал о том, что вырождение делает свое дело. В то время как Жан-Элуа, прикрываясь высокими идеями колонизации, направленной якобы на пользу народа, в действительности заботился только о своих спекуляциях в Кампине, старуха строила на свои деньги город покоя и умиротворенного ожидания смерти, где люди могли обрести отдых после бесконечных скитаний, тихую обитель, построенную во имя искупления креста, обитель, где должны были найти себе прибежище изможденные непосильным трудом старики и осиротевшие дети.

Детский сад, школы для взрослых, мастерские при богадельнях — все это было устроено, чтобы заполнить досуг стариков, дать пищу уму подростков и материнскую заботу младенцам. Это была своего рода колони-зация душ, навеянная евангельской притчей о сеятеле, ее большое сердце, которое не могло оставаться глухим к чужому горю, сделало братскую помощь людям законом всей своей жизни.

Дети и внуки относились к ее затее каждый по-своему. Жан-Элуа, подсчитывая проценты с истраченных сумм, только пожимал плечами по поводу того, что для него, человека дела, было всего-навсего старушечьими причудами. Кадран все время негодовал: уж коль скоро она сэкономила деньги, то пусть бы этот излишек перешел к наследникам. Жан-Оноре, не высказывая всего, что думал, заявлял, что мать его вольна распоряжаться своими деньгами как хочет. И единственным, кто говорил об этой добровольной бедности с неподдельным восторгом, был Ренье:

— Пойми, дорогой мой, в этом-то и состоит настоящее христианство. Когда люди строят монастыри и церкви, подают милостыню во имя господа бога и одевают в золото статую божьей матери, они всегда делают это, чтобы купить себе вечное блаженство в раю… Но питаться самой сухим хлебом, а сладости оставлять для тех, кто не знает даже вкуса этого хлеба, это уже высшая ступень религиозного фанатизма. Наша старуха — это настоящий святой Винцент де Поль.[8] Но только, — добавил он, смеясь своим тоненьким, похожим на скрежетание пилы, смешком, которым он как будто впивался в каждого, — это все-таки чистое безумие. Это ничего не даст. Как только она поможет одним бедным, явятся другие, хлынут целые толпы, целые орды, целые потоки, которые будут все прибывать и прибывать. Нет, по мне, так пусть лучше бедняк голодает. Да, пусть лучше он голодает, пусть он гложет камни на дороге, пусть рвет траву в поле, чтобы в один прекрасный день, совсем уж изголодавшись, он заметил нас, откормленных жирных свиней, и понял, что мы и есть те стада, которыми ему суждено утолить свой голод. И пусть он вонзит свои волчьи зубы в наши заплывшие жиром тела.