Читаем Конец буржуа полностью

— Нет, завтра будет еще больше усталости, еще больше тоски. Завтра я снова увлекусь и начну писать какую-то жалкую музыку — начну и брошу, возьмусь за стихи и буду думать, что я поэт, — и ничего не кончу. Таков уж мой удел — ничего не доводить до конца. Должно быть, предки наши истратили всю энергию — ту энергию, которая нужна теперь нам, хилым потомкам, и нам нечем жить, нечем дышать. И зачем это люди заводят семьи? Сильны и счастливы только те, с кого начинается род.

Леон бросил папиросу, а потом, голосом человека, покорившегося своей судьбе, добавил:

— К чему вообще забивать себе мозги всей этой чепухой? К чему браться за дело, которого все равно не кончишь? К чему вообще жить? Да, к чему?

Эдокс положил на полку бумаги, которые только что перебирал.

— Право же, ты меня огорчаешь. По-видимому, болезнь твоя серьезнее, чем я предполагал… Тебе следовало бы немного развлечься, меньше оставаться одному со своими мыслями. Знаешь что, я отвезу тебя домой и уговорю Сириль, чтобы она поехала с тобой путешествовать. В душе-то ведь ты кочевник.

Провиньян забеспокоился и растерянно посмотрел на Эдокса.

— Ко мне домой? Нет, не хочу. Эх, милый мой, ты еще не все знаешь…

Сорвавшись с места, он зашагал по комнате, отчаянно жестикулируя.

— Нет, ты не знаешь всего… Тут тоже все ползет по швам. Мы с Сириль обожаем друг друга, но ужиться с ней мы никак не можем. Прошу тебя, не настаивай на этом.

«Ага, и тут всему виною женщина! — подумал Эдокс. — Эти бабы просто против нас ополчились, покоя нам от них нет». Послушай, — сказал он, смеясь, — у тебя особая способность все преувеличивать. Я ведь пять раз уже вас мирил. Опять что-нибудь случилось?

— Мирить нас? Зачем? — воскликнул Провиньян с явным раздражением. — Чтобы завтра же все началось сначала? Я никак не могу быть уверенным, что все не повторится снова. Лучше уж молча терпеть.

— Ну, как хочешь… Ты разрешишь мне?

И невозмутимый Эдокс начал разбирать почту, которую ему в эту минуту принес лакей. Но Провиньян вдруг изменился в лице. Он кинулся к Эдоксу и, обнимая его, проговорил:

— Послушай, ведь ты же мне брат! Кроме тебя, мне ведь не с кем поделиться моим горем. Поедем ко мне, милый Эдокс, поедем к ней вместе. В общем, это все пустяки какие-то, просто мы поссорились с ней позавчера из-за этого Депюжоля, который целыми днями торчит у нас в доме. После этого она заперлась у себя в комнате. И вот уже два дня, как не выходит к столу.

— Ах, вот оно что, — многозначительно сказал Эдокс, который в вопросах нравственности был человеком весьма принципиальным всякий раз, когда дело касалось кого-либо другого. — Но, я надеюсь, больше ты ни в чем не можешь ее упрекнуть?

— Кого? Сириль? Да нет же. Но разве этого мало? Она все время навязывает мне его общество и по всякому поводу хвалит его голос. А знаешь, ведь у него, собственно, не голос, это скорее какой-то инструмент! какая-то духовая труба. И потом, ей взбрело в голову разыгрывать с ним пьесу, по ходу которой этот фат целует ее прямо в губы.

— Ну, в таком случае все ясно, — сказал Эдокс, спускаясь с ним по лестнице. — Ты просто ревнуешь.

— Нет, ты ошибаешься: дело в его голосе, только в голосе. Слух мой его не переносит.

Они наняли фиакр, который довез их до авеню Луиз. Войдя к себе в кабинет, Леон открыл рояль и стал подбирать мелодию, в то время как Эдокс поднялся наверх, в комнату Сириль.

— Открой, это я.

— Ах, это ты! — Она появилась на пороге в костюме одалиски, в широких, собранных в складки шароварах вишневого цвета. На ногах у нее были золотые браслеты, на голове — шапочка, расшитая сутажом. — Это он послал тебя сюда? Ну, как мой костюм? Хорош? Вот что, я знать его не хочу. Разговоры ни к чему не приведут, вниз я все равно не сойду. Ты не находишь, что в спине немного широковато?

— Черт побери! Какая ты стала шикарная! Только послушай меня, не будь дурочкой. Нечего тебе на него дуться. Я хочу, чтобы вы помирились.

— Нет, ты же знаешь… Нет, это невозможно, я слишком несчастна.

— Ага, и ты, значит, тоже? Но из-за чего же вы все время грызетесь?

— Я его презираю. Я больше не желаю его видеть. Я вернусь домой, к маме.

— Ну хорошо, хорошо. Но только давай поговорим. Ты ведь у меня умница. Что он такое сделал?

Сириль бросилась к нему на шею.